Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– Как-как ты спросил? Евжопа? Вот ты точно ее припечатал! Молодец, Алешка! Евжопа она и есть Евжопа, вечно ей хочется против нашей России войной идти, все неймется. Псов-рыцарей Александр Невский под лед пустил – мало. Петр Первый шведов под Полтавой разгромил и в хвост и в гриву – мало. Наполеона пинками до самого Парижа вытолкали – опять мало. Никак не угомонятся, сволочи!

– А за что они Жоссию не любят?

– Россию-то? – задумался батька. – А это как в песенке: «На столе стоит арбуз, на арбузе – муха. Муха злится на арбуз, что не лезет в брюхо».

Спросят Алешу, как его зовут, а он:

– Алексей Виктожович.

– А как у нас в России столица называется?

– Санкт-Петежбужг.

– А какая страна там у нас за границей?

– Жумыния.

– А у Франции какая столица?

– Пажиж.

Папаша хохочет:

– Стало быть, французская столица пожиже будет нашей. Вот так Алешка! Вот так Щусев сын!

Сколько себя помнил, Алеша всегда рисовал. Стихи и молитвы запоминал, словно они испокон веку в нем сидели, чтение и счет быстро освоил, из глины хорошо лепил, а уж как пел!.. Эх, детство!..

Семейству Щусевых принадлежал не только дом, но и обширный участок за домом с прудом. Из пруда дети с мая по октябрь не вылезали. Свой роскошный сад, там росли абрикосы, как крупные, так и мелкие, называемые дзарзарами, яблоки десяти сортов, груши такие и сякие, вишни, сливы, грецкий орех и сладчайший синий виноград.

И в том саду всем семейством собирались теплыми вечерами пить чай и петь песни, самые разные – народные русские и украинские, арии из опер, церковные тропари и даже на молдавском языке, он же румынский.

Маменька знала несколько языков, пыталась учить детей, не у всех хорошо получалось, но хотя бы песни на разных языках знали и с удовольствием пели молдавские «Дойну» и «Миорицу», итальянские «Fenesta che lucive» и «Contrasto», французские «Brave marin», «Le roi, la reine et le petit prince» и «Sur le pont d’Avignon», немецкие «Ewigkeit», «Kuckuck» и «Stille Nacht», английские «Аll around my hat». И особенно всеми любимую «Greensleeves» с архаичными «I loved thee», «thou dost» и «thy hand».

Эти словесные формы называли шекспировскими. Пройдясь песнями по Европе, возвращались душою в родные пенаты и пели свободно и весело москальские и хохляцкие, зная их в бесчисленном количестве.

Больше всего веселила песенная сценка, в которой отец в роли парубка предлагал матери, изображающей дивчину, всякое разное, добиваясь ее любви. Он отдавал ей руку и сердце – не треба, душу – на що вона мени, жизнь – прибережи для себе, кого хочешь поборю – нехай живут, луну с неба – ее не едят, зироньки – их на шею не повесишь, и таковое шутливое перечисление продолжалось долго, покуда дело не доходило до червонцев. Тут дивчина вскидывала брови, мол, что ж ты раньше молчал! И с огромной лаской льнула к хлопцу: «У тебе червонцы е? Ах ты ж серденько мое!» Все смеялись, а мама все же всякий раз выводила мораль: «Вот какая меркантильная дивчина!»

Сергей спорил:

– Ну как бы он ей отдал душу, сердце? Или жизнь? А с луной и звездами вообще полная глупость, их не достать. А червонцы – это уже весомо.

Но Алеша понимал смысл песенной сценки, что хлопец предлагал девушке нечто гораздо большее, чем деньги. А она предпочла материальное. И когда ходили в церковь, он тоже осознавал какие-то таинственные и глубочайшие смыслы в происходящем. Не просто – что заплатили попам за свечки, поминовение, за всякие требы, а пришли прикоснуться к непостижимому и вечному. Батька спрашивал:

– Ты веришь в Бога?

И он твердо отвечал:

– Верю.

– Подрастешь, иди в священники. Вот тебе мое отцовское напутствие. Только учись болтать поменьше. Вспомни, каким был молчаливым до двух лет, ни словечка.

Когда Алексей Викторович рассказывал дома о своем детстве, Миша спросил:

– Папа, а сейчас? Веришь?

– В Бога? Конечно. Человек без веры – что телега без лошади, – ответил отец.

– А откуда у тебя появилось это твое вечное «ашташита-ашташа»? – поинтересовалась Мария Викентьевна. – Может, откроешь наконец тайну?

– Да очень просто, – ответил Алексей Викторович. – Это то же, что «Ура!», по-нашему.

– По-нашему это по-каковски? – спросил Миша.

– По-щусевски.

– Это мы уже слышали. А все же? – нахмурилась жена.

– Слово сие сакральное, и если я открою его смысл, оно перестанет приносить мне удачу. Так что «Ура!» – и все тут. – И Щусев тоже нахмурился.

– Ну ладно, – смирилась Мария Викентьевна.

– Так что же дедушкина башня? – спросил Миша.

– Вот и меня этот вопрос всегда сильно волновал, – продолжил свой рассказ Алексей Викторович. – Я по юности лет чем только не увлекался. Кишиневцы любили хоровое божественное пение, и наша семья тоже часто ходила послушать архиерейский хор, хор духовной семинарии, да и любительские хоры отличались удивительной слаженностью. И мне нравилось, я очень хорошо пел.

– Ты и сейчас превосходно поешь, – сказала Мария Викентьевна. – И на гитаре играешь виртуозно.

Гитару Алеша полюбил с младенчества и довольно рано ее освоил. Лет в семь уже вовсю играл.