Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– Да, и самым решительным образом. Он не враг. Он просто еще не привык, что советская власть пришла навсегда.

– А вы привыкли?

– Осознал это. И приемлю как должное.

– Ну что ж…. Скажу честно, если бы ко мне пришел другой, я бы не стал слушать его. Но для автора Мавзолея Ленина я не имею права не сделать исключения. Но при одном условии.

– Я весь внимание.

– Классовая борьба в России, при всей кажущейся нашей полной победе, только начинается. Враг затаился, набирает силу, сосредоточивается. Через какое-то время здание, в котором мы расположились, будет мало. Обещаете, что, когда я к вам обращусь, вы спроектируете и осуществите значительное расширение?

– Черт с вами, обещаю! – сердито выпалил Щусев.

Дзержинский рассмеялся:

– Ну, черт не черт, а – по рукам. Подождите некоторое время у того подъезда, через который входили.

– Спасибо, Феликс Эдмундович! Искреннее русское спасибо!

Нестеров вышел примерно через час. Зеленый, глаза слипаются от непреодолимого желания спать.

– Рад вас видеть, Михаил Васильевич, – приподнял край шляпы Щусев. – Желаю всего хорошего. – И зашагал прочь.

– Постойте! – догнал его Нестеров.

Они встали друг напротив друга. Щусеву дико не терпелось обнять его.

– Благодарю вас, Алексей Викторович, – произнес Нестеров.

– Больше им не попадайтесь. И держите язык за зубами. Если бы не мой мавзолей, никто бы вас не отпустил.

– Алексей… – у Нестерова задрожала губа. – Вот моя рука!

И друзья, наконец, крепко обнялись.

– Приходите ко мне завтра, – сказал Михаил Васильевич. – Сегодня буду отсыпаться. Приходите, молю! Я по вам сильно соскучился.

На другой день Алексей Викторович, Мария Викентьевна и Миша сидели у Нестеровых на Сивцевом Вражке, поднимали бокалы за счастливое избавление Михаила Васильевича. Алексей Викторович играл на гитаре, а все под его аккомпанемент пели бравурные песни.

Нестерова взяли среди ночи и, как только привезли на Лубянку, все допрашивали, допрашивали. Даже освободили во время допроса, он не успел и в камере-то побывать.

– Спрашивали, в каких контрреволюционных организациях я состою и какие имена других участников могу назвать, – рассказывал он. – Я говорю: «В Союзе русского народа. Это всем известно. Другие участники – Иоанн Кронштадтский, митрополит Антоний Храповицкий, историк Иловайский, писатель Мережковский, опять же таки Пуришкевич. Но только Союз запрещен еще после Февральской революции и с тех пор бездействует». Начинают допрашивать о том, как Союз русского народа существует ныне в подполье. Я отвечаю, что никак. Они хитрые, с других концов подбираются. Участвовал ли я в написании картины «Дни отмщения постигоша нас», и кто из изображенных на ней сейчас тайно действует против советской власти? И так далее. Должен вам сказать, у них такая иезуитская методика допроса, что ты постепенно начинаешь склоняться к тому, что действительно состоишь в какой-то тайной организации, что Союз русского народа втайне продолжает существовать. Они так все подтасовывают, что начинаешь путаться в ответах. А главное, допрашивает тебя какой-то латыш, час, два, три допрашивает. И уходит. Является другой, русский, и говорит: «Ну что, Михаил Васильевич, доконал вас этот латышский зануда? Мы с вами русские люди, вы можете мне довериться». И начинает обо всем расспрашивать с самого начала, и опять с разных концов к твоему горлу подступает. И начинаешь чувствовать себя, будто попал в тенета и не можешь из них выпутаться. Потом этот уходит, и приходит опять тот латыш: «Ну что, нажаловались на меня? Как нехорошо!» – «Я не жаловался». – «Не надо обманывать, он мне все рассказал. Давайте все заново, и уж теперь без обмана». А ты уже так обескровлен многочасовым допросом, что готов в чем угодно признаться. И что Иоанн Кронштадтский до сих пор жив и возглавляет подполье, и что «Постигоша» ты писал, и что Мережковский с Иловайским занимаются привозом оружия из-за рубежа…

– Да уж, Михайло Василич, – покачал головой Щусев. – Сколько ты на Соловках времени провел, сколько картин там написал, и «Молчание», и «Тихая жизнь», и еще, наверное, штук тридцать. Вот тебя Соловки снова позвали, да я тебя у них украл.

– Это еще хорошо, если б одними Соловками кончилось, – тяжело вздохнул Нестеров, задумался, затих, перестал рассказывать о том, как натерпелся на допросах, длившихся часов десять, не меньше, а потом и уснул прямо за столом. Могучий Повелитель камней взял его на руки и легко перетащил в кровать.

– Бедный папочка, – бормотал семнадцатилетний Алеша, названный отцом в честь Алексея Викторовича.

– Это еще чудо, что его выпустили, – радовался подвыпивший Щусев. – Не зря я молился. А еще, выходит, не зря мавзолей этот строил, будь он неладен!

– Алексей! – возмутилась жена. – Пример Михаила Васильевича не для тебя? Поменьше язык распускать нужно. А то будет тебе «постигоша»!