Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Щусев ходил рисовать красивые надгробия, исписанные русскими или молдавскими надписями, иные раскрашенные причудливыми рисунками. А Добужинский ненавидел кладбища, утверждал, что надо радоваться жизни, наслаждаться ею во всех проявлениях. Он любил угощать Алексея сладостями, которые искусно изготавливала няня: засахаренными фруктами, пастилой, вареньем из лепестков роз.

В Петербурге у Добужинских имелись аквариум и террариум, рыбок они не привезли, а вот из террариума в Кишинев перекочевали несколько черепах, прижились в саду, летом откладывали в земле яйца, из которых вылупливались длиннохвостые черепашата. Алексей было принес парочку для развода в своем саду, но мама воспротивилась:

– У них морды похожи на покойников. Не к добру. Отнеси их, Алешенька, обратно своему другу. Извинись, скажи, что матушка не захотела.

Еще Добужинский обожал всяких жуков и бабочек, и, как только наступала теплая пора, на свет божий выходил его профессиональный сачок энтомолога. Алексей не разделял восторгов приятеля, но, чтобы не портить отношения, старался изображать интерес. А когда Мстислав, не веря своим глазам, изловил бледно-желтого махаона, искренне разделил восторг:

– Да, удивительный орнамент! Когда-нибудь надо его использовать.

И они вместе садились рисовать пойманных чешуекрылых, стараясь превзойти друг друга, придумывая для бабочек особые ракурсы и сюжеты…

За разговором Щусевы не заметили, как подошли к зданию бывшего ресторана «Прага», над входом в который красовалась вывеска с угрожающей надписью: «Обрастол Мосопооб».

– Это как переводится? – с ужасом спросила Мария Викентьевна.

– А это, милостивая государыня, означает: «Образцовая столовая Московского союза потребительских обществ», – перевел Алексей Викторович и расхохотался.

– С какого же это языка? – продолжала интересоваться жена.

– Обыкновенно, сударыня, с древнемесопотамского.

– Как твоя ашташита?

– Примерно да. Обещаю в будущем переименовать сие заведение общепита в ресторан «Ашташита-ашташа».

– Тогда уж «Общепита-обшташа», – проявил остроумие Миша.

Тем временем они уже вошли в сверкание зеркал, развешанных в неимоверном количестве на стенах между окнами. Близился вечер, зал заполнялся, вместе с семейством Щусевых появился оркестр, разместился на небольшой сцене и заиграл расхожее попурри из «Баядерки».

Алексей Викторович был при деньгах. Он заказал икры, расстегаев, осетрины, семги, себе – водочки, жене – вина, сыну – лимонада. На горячее – говяжье филе и котлеты из телятины, а Миша запросил омлет с ветчиной и свои любимые сосиски. Словом, принялись пировать.

– А смотри-ка, и впрямь нечто похожее на то, что было раньше «Прагой», – одобрил недавно открытое заведение Щусев.

– Помнишь, как раньше извозчики считали, что ресторан называется не «Прага», а «Брага»? – со смехом припомнила Мария Викентьевна.

– И всерьез полагали, что тут потчуют бражкой, – кивнул Алексей Викторович. Но воспоминания детства вскоре вновь овладели им, и он еще охотнее рассказывал, как вместе с другими ребятами отправлялся на ночную ловлю мизгирей. Так назывались тарантулы.

Ловить их следовало ночью в полнолуние, когда и темно, и в то же время светло. И именно во второй половине июля, потому что в это время года тарантулы женихаются и весьма агрессивны, нападают на любые раздражители. Для ловли изготавливалось нехитрое приспособление – веревочка с восковым шариком на конце. Найдя норку, забрасывали туда сию удочку и раздражали мизгиря, покуда он не впивался в воск, из которого уже не мог выпростаться, и в таком виде добычу несли домой, в основном чтобы пугать девочек. Но внешний вид тарантула заслуживал и рисования – восемь пушистых ножек, желтых и в черную крапинку, как у леопарда, на голове синяя шапочка, восемь черных глаз, четыре больших, четыре маленьких, в уголках рта красные пятнышки, а подо ртом – борода, как у купца первой гильдии.

– Помнишь, Маня?

– Еще бы мне не помнить, меня тоже мальчишки пугали этой гадостью.

– И чем же кончилась ваша дружба с Добужинским? – спросил Миша.

– Черная кошка пробежала. Ему, видите ли, надоело ходить по округе и выискивать интересную натуру, ловить тарантулов, собирать фиалки, поедать брындуши.

Добужинский скучал по матери, по столичной жизни, по разнообразию развлечений. «Тоска зеленая этот ваш Кишинев! В Петербурге, куда ни выйди, всюду можно ставить мольберт и рисовать». Он стал чаще сидеть дома. Тупо перерисовывал иллюстрации из «Нивы» и наполнял их красками по своему усмотрению, порой весьма нелепыми. Алексей не разделял нового увлечения приятеля, и постепенно они стали все реже и реже ходить куда-либо. А однажды Добужинский, завтракая во дворе гимназии, небрежно бросил:

– Ты, Плацинда, смешной. Так благоговеешь перед Голынским… Ах, Николай, ах, Александрович! А ведь, в сущности, наш милейший учитель рисования ничего собой не представляет.

– Но-но! – мгновенно набычился Щусев.

А тот все свое: