Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

От памятника Богдану он отправился к Десятинной церкви, тоже давно не имеющей ничего общего с той первой, наидревнейшей, возведенной при князе Владимире Красно Солнышко. Далее он вышел к Андреевской церкви, от нее – на берег Днепра и двинулся в сторону лавры. По пути не мог отказать себе в удовольствии посетить и зарисовать чудо великого Бартоломео Растрелли и не менее великого Ивана Мичурина – Царский дворец, со времен Александра II ставший Мариинским.

Дух захватывало от знатности церквей и зданий Киево-Печерской лавры. Хотелось все нарисовать и переосмыслить, что бы он сделал не так, что исправил бы. Но время поджимало, и, плотно пообедав в монастырской столовой для паломников постным борщом, осетриной в льезоне и пирожками с капустой, он поспешил еще побывать в Ближних пещерах.

Когда стоял перед ракой с мощами Ильи Муромца, на очи накатились слезы. Вспомнилось, как четыре года назад они приезжали в Киев с отцом и мамой, и мамочка забоялась спускаться в пещеры, а отец сказал:

– Там воздух целебный. Если спущусь, все мои хворобы сгинут.

И точно так же они с отцом стояли пред мощами Ильи Муромца, из-под риз высовывалась рука святого, черная, словно из угля.

– Ты только глянь, Алеша, ручища-то какая! Моя по сравнению – все одно что детская. Подлинно богатырь!

Как он, бедный, надеялся на целебный воздух святых пещер! Как ликовал по возвращении из Киева, что у него все болезни сгинули:

– Словно рукой сняло! Причем рукой Ильи Муромця! – Так и произносил, не «Муромца», а «Муромця», будто малыш. Эх, батько!..

Ну, он-то ладно, хворый, да и немолодой уже, а мамочка!..

– Вот, Илья, – со слезой жаловался теперь Щусев мощам былинного богатыря. – Остался я сиротой. Помолись обо мне на том свете, чтобы меня в Ах приняли.

По примеру Мишки Карчевского он тоже стал Академию художеств сокращенно называть Ахом.

На извозчика пожалел тратиться и от лавры до вокзала бежал, чтобы успеть. По пути мельком глянул на кафедральный собор Святого Владимира, который уже был построен, но внутри продолжались отделочные работы. Отец мечтал приехать и отстоять службу в новом великом храме. Не сбылась мечта Виктора Петровича. Как не сбылось его желание видеть сына в священнических облачениях. Прости, дорогой батько!

В вагон Щусев успел вбежать за три минуты до отправления. Фу-х-х-х! Тронулись, поехали дальше.

Киев – Бахмач – Ворожба – Курск – Орел – Тула – Серпухов и…

Ах, Москва!..

Вот только из поезда тебя как-то не видно. Где Кремль, где купола великих церквей? Ничего не видать, потому что от Курска поезд шел строго на север, а в саму Москву входил уже с востока и прибывал на неказистый одноэтажный Нижегородский вокзал, второй по старшинству после Николаевского. Кишиневец поспешил отправиться на Николаевский вокзал пешком через Земляной вал и Басманную слободу, оглядываясь по сторонам и не видя в Москве ничего примечательного – такие же дома, как в Кишиневе, булыжные мостовые с выбитыми там и сям булыжниками, а то и вовсе не мощеные улицы.

В недоумении даже спросил у очередного прохожего, указавшего путь:

– Скажите, а это точно Москва?

– А кто же это тебе? Ква-ква, что ли?

И лишь выйдя на Каланчевскую площадь, он увидел вполне крупные строения. Справа от него – одноэтажный, но довольно красивый Рязанский вокзал, а спереди – сразу два вокзала. Двухэтажный Николаевский с башенкой и часами, творение Константина Тона, поставившего на Москве Большой Кремлевский дворец и храм Христа Спасителя.

Тон обозначал себя представителем русско-византийского стиля. Помер он в лучах славы десять лет назад и, казалось бы, такие оставил после себя знаковые московские здания, но почему-то Щусеву они не нравились. Чем? Он и сам не мог объяснить. Вот и сейчас, замерев на пару минут на Каланчевской площади, он взирал на самый первый и самый большой вокзал Москвы и не восторгался им. Ревниво пробурчал себе под нос:

– Погоди, Тон, я вокзалище поставлю в сто раз лучше твоего. Вот прямо тут, на этом самом месте.

Справа от Николаевского располагался Ярославский, построенный по проекту Романа Кузьмина, тоже двухэтажный, но пониже Николаевского. Ему как бы сказали: «Не выпячивайся! Присядь на корточки! Не видишь, кто с тобой рядом стоит?»

Особого величия в зданиях трех вокзалов Щусев не ощутил, но здесь, во всяком случае, раскрывался простор, а не та хаотичная застройка, через которую он, спотыкаясь, полчаса шел от Нижегородского вокзала.

В отместку за неуважение Тон билетов не дал:

– Может, завтра будут. Или заранее покупайте, на поезд, который через неделю идет, есть билеты.

Это еще что? Неделю целую в Москве торчать?! Уныло он отошел от кассы, но тотчас его поманил некий таинственного вида человек:

– Эй, студентик! На послезавтра есть билетишко.

– Есть? Давайте!

– Три рубля сверху.

– Три? Это же грабеж!

– Не хочешь, не бери, я не принуждаю. Больно надо.

– За два сторгуемся?

– Два с полтиной.

– Ладно. Без обману?

– На кой мне ляд? Я тут всю жизнь пасусь. Мне место терять ни к чему. И людишкам помогаю.