Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Этот же благодетель сосватал ему дешевую «гостинишку» неподалеку от вокзала, в Докучаевом переулке. Над входом вывеска: «Отель де Флер. Оазис для путешественников». Оазис оказался грязноват и облуплен, наполнен отнюдь не запахами «де Флер», но зато не бил по карману, и, бросив вещи, Алексей устремился познавать Москву.

За спинами домов уже возвышалась, привлекая гостя, Сухарева башня, и, выйдя на площадь, Щусев замер, раскрыв рот. Да, он раньше видел в «Ниве» и других журналах графические изображения этого здания, воздвигнутого при Петре Великом в ознаменование его спасения стрельцами Лаврентия Сухарева, когда он бежал от расправы со стороны царевны Софьи в Троице-Сергиеву лавру.

Но теперь, увидев башню воочию, Алексей поразился прежде всего ее размерами. Как гигантский корабль, плыла семиярусная башня по морю Москвы. Вагончики конки с впряженными в них парами лошадей бесстрашно оплывали ее с трех сторон, будто пассажирские лодочки, не боящиеся попасть под башенную тяжесть. Людишки же и вовсе сновали вокруг и поднимались на высокую лестницу башни, похожие на таракашек, коих он успел заметить в номере «Отеля де Флер».

Но главное, что Сухарева башня, построенная два века назад Михаилом Ивановичем Чоглоковым, сильно напоминала проект Щусевой башни, на котором кишиневская строительная комиссия некогда начертала: «Проект дерзкий и невыполнимый». Эта московская великанша будто смеялась: «Ты что, меня хотел построить, дурень?»

Он стыдливо перевел взор направо и стал разглядывать великолепное бело-голубое здание Странноприимного дома, построенное восемьдесят лет назад итальянцем Джакомо Кваренги на основе проекта Елизвоя Назарова, ученика Василия Баженова. Москвичи называли это сооружение Дворцом милосердия, и назаровский замысел как нельзя лучше подходил такому званию – от центральной круглой постройки распахивались два огромных полукруглых крыла, словно заботливые руки, приглашающие в свои объятия страждущих, больных и немощных: «Приидите ко мне, и я спасу вас!» Здорово! Здесь бы он, пожалуй, ничего ни прибавил, ни убавил.

Задумчиво побрел дальше и с Садово-Сухаревской свернул на Цветной бульвар. Вот уж где воистину был рай де Флер! Огромный цветочный рынок вытянулся вдоль всего бульвара, и каких только цветов тут не увидишь. В Бессарабии-то цветы сами собой всюду растут, нет нужды в особом рынке, хочешь кому-то подарить – нарвал у себя в саду, да и все дела. А москвичи с интересом толпились здесь, подбирая букеты, принюхиваясь, прицениваясь и покупая, покупая цветы.

Возле цирка Саламонского аляповатые клоуны зазывали на вечернее представление, Щусев еле от них отбрыкался:

– Как-нибудь потом, непременно, непременно…

По обе стороны бульвара пестрели во множестве питейные заведения. Хочешь, цветы покупай, не хочешь – пей. Выпускнику гимназии не надобно было ни то, ни другое, и он прибавил шагу.

Дойдя до Трубной площади, оказался на сей раз в птичьем раю. Здесь в огромном количестве торговали певчими птицами, клетки стояли одна на другой в десять-двенадцать этажей, все кругом насвистывало, чирикало, щебетало, пищало, курлыкало, трещало и верещало. Тут же продавались грустные собаки и недовольные кошки, равнодушные кролики и всякая прочая живность.

Миновав птичий рынок, Алексей очутился в Неглинном проезде, где к нему подкатил некий хлюст в канотье и полосатых брюках:

– На все согласных не желаете ли, юноша?

– В каком смысле? – не понял Щусев.

– Обратите внимание. – И хлюст указал на трех девушек, по-разному одетых и стоящих, прислонившись спиной к дому, над подъездом которого висела вывеска: «Номера Бонвилль». И теперь уж он догадался, о чем речь.

– Час блаженства всего пятьдесят копеек, – предлагал хлюст. – Ночь с Клеопатрой – три рубля. На любой вкус. Есть пылкая негритянка Бумба. Есть зажигательная еврейка Дора. Есть а-ля Сонечка Мармеладова, плачет и жалуется, но доставляет неземные наслаждения. Есть…

– Не надо мне, – весь пылая от стыда, едва не оттолкнул хлюста еще невинный юноша и прибавил шагу. Пришел в себя возле здания с вывеской: «Сандуновские бани. Отвечают всем требованиям гигиены. Отделения от 20 до 40 копеек». Вот в баню неплохо бы сходить – с тех пор, как сел в Кишиневе в поезд, трое суток не мылся. Но больше хотелось поскорее увидеть Кремль, и он почти побежал по Неглинному, покуда не выскочил на Театральную площадь. Московские здания толпой входили в помещения его души. Теперь она распахнулась для главного шедевра Осипа Бове с Аполлоновой квадригой работы лучшего скульптора-ипполога Петра Клодта.

«Ну что скажете, Щусев?» – услышался ему голос милейшего Николая Александровича. И что бы он ему ответил? А ничего. Здесь тоже ни убавить, ни прибавить, да и диспропорции чужды классицизму. Какая мощь! Зодчество благосклонно и великодушно объявляет музыку и танец главнейшими из искусств.