Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Однажды в Кишинев приехала выставка передвижников, и Щусев дни напролет проводил среди художников, подолгу общался с пейзажистами Георгием Хрусловым и Фомой Райляном. Они объясняли ему, как справиться со светотенью, когда она не поддается. А спокойный Фома Родионович направлял его на архитектора: «Вы, юноша, линии кладете безукоризненно, будто механизм. Вам, пожалуй, больше на архитектора надобно метить. Как только окончите гимназию, сразу подавайте прошение на архитектурное отделение».

– Вот тогда-то я надолго и пропал, вращался среди передвижников.

– Все мужчины такие! – воскликнула жена Кагановича. – То: «Ах, я люблю тебя, ты для меня все!» А то: «Извини, дорогая, дела!»

– А потом он и вовсе уехал поступать в свой Ах, – с горечью вспомнила Мария Викентьевна. – Получил аттестат зрелости, отправил в Петербург все документы и, не дожидаясь ответа, купил билет на поезд до Киева и уехал. Перед отъездом все же пришел к нам попрощаться. Помню, художник Голынский чуть не плакал, крепко жал руку и пафосно бормотал: «Надеюсь успеть увидеть вас в зените славы. А то, что вы любимчик славы, написано у вас на челе». Я тоже хотела что-то такое же сказать, но молчала. И он тоже молчал.

– Почему вы молчали? – строго спросила Надежда Сергеевна.

– Да… – задумчиво ответил Щусев. – Милая Машенька так жалобно на меня смотрела, что мне так и хотелось сказать ей: «Ждите меня. Через три года нам можно будет повенчаться, и я приеду за вами», – но так и не решился. Вдруг, пока меня не будет, она влюбится в кого-то другого, а будет скована обещанием… Так ничего и не сказал.

Автобиография А.В. Щусева

1940-е

[РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 142721. Л. 4–21]

– Но он пылко прижал к губам мою руку и целых полминуты не отпускал. В этом выразились все его чувства, и я не могла не понять.

– К тому же студентам ведь запрещалось жениться, и до окончания мной академии нам предстояло ждать и ждать, – добавил Щусев. – И она оставалась свободной, я не связал ее узами клятв и заверений.

– Боже, как романтично! – воскликнула жена Сталина.

– Вполне дореволюционная романтика, – фыркнула жена Молотова. – Наша революционная романтика кружила мне голову куда сильнее, чем все эти истории по типу Андрея Болконского с Наташей Ростовой.

Щусев ожидал, что застолье продолжится, но Сталин неожиданно все оборвал. Он встал, вытерся салфеткой и произнес:

– Ну что же, товарищи, у нас еще впереди празднование тринадцатой годовщины Великой Октябрьской революции. Тогда и повеселимся. А сейчас нас ждут дела.

И все как-то уныло свернулось, все стали расходиться.

– Ну, ничего, – сказала на прощание Надежда Сергеевна. – Мы еще посидим, побеседуем, споем, а вы сыграете.

Грустные и растерянные Щусевы вернулись домой. Хотели было продолжить веселье в тесном домашнем кругу, но как-то не задалось.

Ночью Алексей Викторович долго не мог уснуть. Воспоминания юности растормошили его. Перед глазами вставали картинки из студенческой жизни…

Глава седьмая Ах

Кишинев – Бендеры – Раздельная – Бирзула – Вапнярка – Каменец-Подольск – Жмеринка – Казатин – Фастов и…

Ах, Киев!

Подъезжая к тебе на поезде, смотришь во все глаза, как разворачивается величественная картина твоих холмов и сверкает золотой купол Софийского собора. Но перебежал поезд речку Лыбедь, и вот уже вокзал, башенки и зубчики в духе староанглийской готики, словно небольшая крепость, восстановленная после пожара 1877 года, но замершая в ожидании сноса или комплексной перестройки.

Приехав утром, на вечер того же дня Алексей сумел купить билет на Москву и за день успел прогуляться по городу. Зарисовал угрюмые развалины Золотых ворот, при том что горячим поклонником руин себя не считал. Счастье, что Софийский собор оказался в хорошем состоянии, можно с большим удовольствием его нарисовать, но жаль, что не сохранился он в том первозданном величественном византийском виде, в каком создали его при Ярославе Мудром. Гетман Мазепа, будь он неладен, повелел перестроить собор в духе украинского барокко. Блистательное творение древних зодчих превратил в подобие множества церквей Малороссии, под одну гребенку с ними. Вот, как ни крути, не случайно по-украински «мазепа» – грубый и невежественный человек.

Возле Софии Алексей Викторович внимательно осмотрел памятник Богдану Хмельницкому, установленный три года назад в ознаменование 900-летия крещения Руси. Хорош! Молодец Микешин! Чем-то Медного всадника напоминает, только рангом пониже. Понятное дело – кто Петр Великий, а кто гетман Богдан, который, конечно, славно воевал против поляков и перешел в подчинение к московскому царю. Но с величием дел Петра ни в какое сравнение не идет.

Вспомнилось, как тогда к отцу приезжали и склоняли к участию в борьбе против русских и как один пел: «Ой, Богдане, ой, Богдане, славный наш гетмане, зачем отдал Украину москалям поганым?» А отец тогда их вон выгнал…. Эх, милый мой, милый батько!..