Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

А на самом юге Волыни, возле границы с Галицией, в половине пути от Львова до Шепетовки, на высоком-высоком холме с древних пор вознеслась святая белоснежная и златоверхая Почаевская лавра. Когда-то бежали сюда от нашествия хана Батыя монахи киево-печерские. Добежали до высокого холма и в его пещерах основали новую обитель, чтобы с верхушки бдеть, не явятся ли и сюда монгольские войска, и тогда, стало быть, бежать дальше на запад. Привыкшие жить в киевских пещерах, они и тут вырыли себе норы. Князь Даниил Романович Галицкий взял их под свое крыло, обитель стала расти и процветать. Во времена Ивана Грозного богатая владелица здешних мест дворянка Анна Гойская своими денежными вливаниями превратила обитель в мощный монастырь. А самого своего расцвета он достиг в правление царя Алексея Михайловича при игумене Иове, в миру Иване Ивановиче Железо. Именно под его руководством первопечатник Иван Федоров напечатал Острожскую Библию – первое полное славянское Священное Писание.

Через четверть века после смерти Иова Почаевского произошло великое чудо – пятидесятитысячная армия крымских татар подступила к Почаеву, но на небе в огромном облаке явилась сама Богородица в окружении ангелов, играющих на волынках, а среди них – преподобный Иов. И когда враги стали стрелять, стрелы и пули возвращались и убивали тех, кто их посылал. В смятении татары пустились в бегство, в ярости убивая друг друга, а попавшие в плен в страхе принимали христианство, и многие из них стали почаевскими монахами.

– А вон и Богородица со ангелами, и преподобный Иов при них. Не приведи Бог, кто стрельнет, от своего же ружья и погибнет, – пошутил архитектор Щусев в ответ на восторженное восклицание чрезмерно умильной паломницы, когда после богослужения в Свято-Успенском соборе Почаевской лавры вышел вместе с архимандритом Антонием, архиепископом Волынским и Житомирским, на свежий воздух. В небе толпились тучи, а как раз в это мгновение появился просвет и брызнул луч солнца. И эта мадама, то ли Птенчикова, то ли Бубенчикова, сахарным голосом запела:

– Стоило влядыке появиться и, гляньте, сольныско засияло! Это ли не цюдо Бозее?

Вот Алексей Викторович, ненавидевший всякое такое приторно-сладенькое православие, не сдержался. Антоний глянул на него, и легкая улыбка коснулась губ владыки.

Нынешний хозяин Волынской епархии был на десять лет старше Щусева, ему – за сорок, архитектору – за тридцать, оба еще вполне молодые люди, не умеющие смиряться при проявлениях фальшивой умильности.

– Влядыка, позвольте два слова относительно моего мужа… – лезла со своими делами Птенчикова-Бубенчикова, но Антоний резко повернулся к ней и, благословив, отрезал:

– С вашим мужем все будет хорошо, только молитесь о нем сердцем, а не умом. А теперь прошу оставить нас.

Владыка Антоний, в миру Алексей Павлович Храповицкий, происходил из семьи новгородского помещика и генерала. В юности он увлекался лекциями Владимира Соловьева и книгами Федора Достоевского, и теперь какой-то писака выдумал сказочку, будто Алеша в «Братьях Карамазовых» списан с юного Алеши Храповицкого. О чем и любопытный Щусев не преминул спросить.

– Господь с вами, Алексей Викторович, – усмехнулся владыка. – Для этого надобно, чтобы Федор Михайлович хотя бы раз встречался со мной, а он и знать не знал о моем существовании.

– Жаль, а я уж думал, правда, – огорчился архитектор.

– В жизни чего только не придумают, – продолжал с усмешкой архимандрит. – Этот Поссе хотя бы со мной посоветовался, а то пишет безапелляционно, мол, Достоевский много общался с юным Алешей, будущим почаевским настоятелем. Мы ни разу с Достоевским не встречались. Лишь бы сочинить что-то ради своей популярности! Одно слово – француз.

– А я слыхал, немец, и не Поссé, а Пóссе, – возразил Щусев.

– Вот как? – вскинул бровь владыка. – Странно. Я думал, только французишки такие легкомысленные. Кстати, о Достоевском. Тоже стали неправильно ударение ставить. Раньше, сдается мне, говорили «Достóевский», а теперь уже все привыкли говорить «Достоéвский». Так как правильно?

– Насколько мне известно, родовое гнездо Достоевских – Достóево, с ударением на «о», и по правилу полагается говорить Достóевский, но почему-то говорят Достоéвский. Я слыхал, что сам Федор Михайлович гневался, если ударение ставили на «е». Мои отец и мать говорили «Достóевский».

– Беда с этими ударениями. Мой дед тоже предпочитал, чтобы его звали не на польский манер, а на русский – Храпóвицким, однако, как ни крути, а род наш вышел из Речи Посполитой, и уже отец восстановил польское ударение. Да и что за грех, коли ты, будучи русским и православным человеком, имеешь иноземные корни? Вот у вас с ударением не будет проблем.

– Зато с мягким знаком случаются, – засмеялся Алексей Викторович.

– Как это?

– Вместо «Щусев» иной раз пишут «Щусьев».