Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– Вы мне кажетесь хорошим человеком, теплым, – сказал владыка, ласково глянув на архитектора. – Вам и строить теплый храм в нашей обители. А главное, в русском стиле. Здесь хоть и Малороссия, а все равно Россия. Я, знаете, люблю нашу новгородско-псковскую архитектуру. Хочется и сюда ее перенести.

– Полностью на вашей стороне, – кивнул Щусев. – Я тоже страстный поклонник псковской и новгородской старины, с ее гениальной асимметрией.

Выйдя из Успенского собора и избавившись от сопровожатых, они неспешно двигались по аллее, ведущей по краю холма к востоку, заблаговременно очищенной от людей, способных помешать разговору. Впрочем, оглядываясь, они видели назойливую Птенчикову-Бубенчикову, шедшую в отдалении и явно ждущую, что архимандрит ее призовет.

– Наслышан о вашем творческом методе, – продолжил Антоний. – Симметрия с асимметрией.

– Как в теле человека, – подхватил мысль Алексей Викторович. – Все симметрично, но, тем не менее, левая и правая стороны различаются. Я читал о некотором наблюдении: доказывают, что правая и левая стороны становятся почти одинаковыми, но когда?

– Когда же?

– Незадолго до смерти человека.

– Вот оно что!

– А покуда человек жив, он асимметрично-симметричен. И к тому же есть две руки, две ноги, два глаза, два уха, две, простите, ягодицы, две половинки легких, две почки… Но сердце – одно, желудок – один, печень – одна и так далее. Бог создал человека симметричным, но отчасти асимметричным. И древние зодчие, в чем я вполне уверен, создавали не вполне симметричные здания не потому, что были несовершенными, а потому, что как раз наблюдали божественную асимметрию и старались передать ее в своих творениях.

– Это чрезвычайно любопытно, – согласился владыка. – Но, надеюсь, все в разумных пределах?

– Можете не сомневаться, – ответил архитектор. – Повторяю, в тех же разумных пределах, в каковых существует человеческое тело, а не так, чтобы одна нога короче другой, одно ухо малюсенькое, другое – как у слона, один глаз кошачий, другой – ишачий.

Антоний рассмеялся.

– Тогда вам мое благословение.

– Премного благодарен. Я ведь, владыка, грешный человек, не исполнил волю отца. Родитель мой служил в земстве, затем смотрительствовал над богоугодными заведениями. И хотел видеть меня священнослужителем. Но я, вопреки его воле, пошел по художественной стезе. И, дабы хоть как-то загладить вину перед отцом, стараюсь больше работать в храмовой архитектуре.

– В этом и я грешен, – покивал головой Антоний. – Тоже пренебрег волею родителя своего. Мой-то как раз не желал видеть во мне богослужителя, мечтал о моей военной карьере. Я умолял его отдать меня в духовное училище, но он отдал в гимназию. А я в пятом классе сочинил службу святым Кириллу и Мефодию, и ее одобрил Синод для богослужебного употребления, включил в состав дополнительной Минеи. А все во мне перевернуло знакомство с архимандритом Николаем.

– Японским?

– Да, его уже все так называют. Японским. Он-то мне и сказал, что воля отца – дело священное, но, когда речь идет о духовном предназначении, ею можно пренебречь. Иначе очень многих святых мы бы нынче не досчитались. Я был в восторге, что такой миссионер меня направляет по тому пути, который мне ближе к сердцу.

В тот год, когда царь Александр освободил крепостных крестьян, двадцатипятилетний иеромонах Николай Касаткин отправился в Японию, изучил японский язык и традиции, перевел на японский язык Священное Писание. Переход в христианство в Стране Восходящего Солнца воспрещалось законом, вплоть до уголовного преследования. Но попадающие под обаяние отца Николая японцы стали постепенно принимать таинство крещения. Спустя семь лет после переселения в Японию Касаткин первым крестил самурая Такуму Савабэ и двух его друзей. По ходатайству отца Николая в Токио открылась русская духовная миссия. За полвека служения в Японии он лишь дважды ненадолго приезжал в Россию. Сначала – чтобы ходатайствовать о духовной миссии, а через десять лет – чтобы в Александро-Невской лавре получить рукоположение во епископа. Именно тогда он и встретился с гимназистом Алексеем Храповицким и благословил его поступать в духовную академию.

Слава о Николае Японском ходила по всей Руси. Еще бы! К началу русско-японской войны благодаря его стараниям в Японии насчитывалось более двухсот православных общин, в которых числились двадцать тысяч христиан японцев. В Токио вознесся Воскресенский собор, который жители на свой лад наименовали Никорай-до. А когда началась война, епископ Николай, оставаясь со своей паствой в Японии, прекратил общественные богослужения, ибо в них ему предписывалось молиться о победе японского оружия. Правители злились, но и уважали несгибаемость русского миссионера. Ему даже позволили заботиться о семидесяти тысячах русских военнопленных, попавших на чужую землю.

– Да, – покивал головой архитектор, – это великий святой. Со временем его провозгласят равноапостольным.

– Будем надеяться.

– И такой человек направил вас на путь?