Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Именно этого и боялся Щусев. Принятие живописи в его храме должно быть безоговорочным! Ни дискуссии, ни рассуждения ему не нужны. Только проверенная временем однозначность.

– Я воплощу в «Пути к Христу» все, что недовыразил в Святой Руси, – сказал Нестеров.

И вот после многочасовых трудов – последний взмах кисти, и картина готова предстать перед судом сначала заказчицы, а потом уж всех остальных, если будет одобрена.

Увы, хоть «Путь к Христу» и вызвал восторг великой княгини, его все же из-за плохой подготовки стен надлежало переписывать. Повторять картину, как и две недавние, пришлось на медной доске, которую вместе с подрамником заказали у Хлебниковых, в торгово-промышленном акционерном обществе под названием «Товарищество производства серебряных, золотых и ювелирных изделий “И. П. Хлебников, сыновья и К^о”». Фирма выступала поставщиком российского императорского двора, а также дворов королей Датского, Нидерландского, Сербского и князя Черногорского.

У Хлебниковых Щусев заприметил талантливого паренька Никифора Тамонькина. Никифор по окончании Строгановского училища поступил к Хлебниковым, где выполнял чертежи иконостасов и церковной утвари по эскизам архитекторов и художников.

– У вас неплохо получается, – заметил Щусев, увидев работы Тамонькина.

– Я всегда был невыносимо трудолюбивым и вообще, положа руку на сердце, люблю батрачить, – серьезно ответил Никифор.

– И откуда такой взялся?

– Тамбовский я, деревенский.

– Тогда почему мне ваше лицо знакомо? – Зодчий вглядывался в упрямый профиль любителя побатрачить.

– Мне ваше тоже знакомо. А вообще, честно сказать, я вас знаю.

– Каким образом?

– Я один из тех, кто расписывал домовую церковь общины сестер милосердия, меня фон Мекк сосватал туда. Я вас там и видел. Вы тот самый архитектор. Щусев.

– Да-да-да, – пробормотал тот самый архитектор Щусев. – А знаете что, у меня к вам деловое предложение. Давайте-ка ко мне помощником. Мне как раз нужен толковый специалист зарисовывать и обмерять архитектурные детали для Покровского собора, и не только для этого. Фронт работы большой. А вы, как сами заявили, любите батрачить. Мне такие нужны.

Вроде хороший парень, толковый, и отзываются о нем как о прекрасном оформителе и графике, но какой-то он слишком занозистый, ершистый. Однако работает не покладая рук, с полной отдачей.

– Никифор Яковлевич, передохните, – крикнул Щусев своему новому работнику, стоящему на подмостках для исполнения резьбы по камню вместе с резчиком Паниным и что-то объяснявшего ему, указывая на лист-шаблон, – неужто никак нельзя без отдыха?

– Да ну, нет.

– Я приказываю. Немедленно спускайтесь! Это и Панина касается.

Тамонькин нехотя подчинился.

– Залазить туда, слезать… Только время зазря гробить, – ворчал Никифор Яковлевич, спускаясь с лесов вслед за резчиком.

– Скидывайте свой рабочий халат, идем обедать. Все уже за столом.

Тамонькин снял не халат, а кепку, пригладил густые волнистые волосы и снова надел ее, да как-то по-особому присадив на голову.

– Не голоден. И дел много.

– Ну что вы все время со мной спорите, пререкаетесь? – взвился Щусев, даже слегка пристукнув своей изящной тростью. – Вот что вы сейчас, как коза на аркане?!

– Ладно, – ответил Тамонькин без желания куда-либо идти, – перекурю только. А зачем вам этот бадик? Никак нога болит? – Он кивнул на трость.

– Что? Бадик?

– Палка-трость по-нашему, по-тамбовски.

– Нога болит…

«А то ты не знаешь, что так надо, что модно так», – разозлился Щусев и еще раз легонько ударил о землю «бадиком».

Насыщенное брюхо взывает к лености, к тягучим, порой бесполезным разговорам с присвистыванием через зубы, для освобождения из них остатков пищи, облизыванием губ. Но такая послеобеденная мерность была не свойственна деревенскому Никифору.

– Да постой ты! – Щусев перешел на «ты». – Давай хоть немного пообщаемся. – Он усадил прыткого новичка на место. – Ты вот что, Никифор Яковлевич, рассказал бы мне о себе. Как в рисовальщики-то попал?

Тамонькин удивленно посмотрел на начальника, хотел было возразить, но не стал. Помолчал немного, поправил кепку.

– Да рассказывать-то особо нечего, Алексей Викторович. Из бедной крестьянской семьи.

– А какого года рождения?

– Восемьдесят первого.

– На год моложе моего младшего брата Павлика.

– Родители из бывших крепостных, – продолжил Тамонькин, – старая хата из глины да огород с картошкой и подсолнухами по бокам. Бывало, взглянешь на эти солнца на огороде, веселее становится. Все-таки желтый цвет радостный. Да-а-а… Детей несколько. Голодали. Мясо раз-два в год видели. Ну, ничего, выжили как-то, не померли. Вон великая княгиня добровольно от мяса отказалась. Совсем не ест его. Не померла же.

Рассказывал, как малолетним работал подпаском на родине, жичинкой скот гонял, потом ямщиком. И как приехал к старшему брату в Москву, тот служил дворником.

– Выхожу я из поезда, а меня фонари слепят! Я аж зажмурился и стою с закрытыми глазами. И не видел, как брат Василий подбежал и как на радостях торкнет меня по плечу. «Чего, – говорит, – спишь-то?» А я не сплю, а слеплюсь.