Повседневная жизнь Арзамаса-16

Сегодня особенно ясно вырисовывается весь спектр мнений рядовых членов партии из теоретических подразделений на примере персональных дел коммуниста Дмитриева, первое из которых было рассмотрено всего через год после его вступления в ряды КПСС. В сущности, при всем драматизме ситуации для самого Николая Александровича его персональное дело отразило те, тогда еще не решающие противоречия в развитии СССР, которые затем привели к трагедии всей страны, партии и общества.

Шла вторая половина 1956 года. Уже состоялся XX съезд партии, появились первые признаки оттепели в виде слабых ростков свободомыслия в печати. Одним из таких ростков была публикация в «Новом мире» романа М. Дудинцева «Не хлебом единым», осужденного затем Президиумом ЦК КПСС.

В математическом и теоретических секторах по этому роману был организован диспут. В горкоме партии стало известно об этом, более того, сложилось мнение, что наиболее антипартийные высказывания допустил коммунист Дмитриев. Было предложено рассмотреть персональное дело сразу в ГК КПСС, куда вызвали секретаря первичной организации И. А. Адамскую. Вероятно, в горкоме были сомнения относительно правильной реакции на данное персональное дело в первичной организации.

Далее привожу рассказ И. А. Адамской. «На бюро ГК КПСС Николай Александрович держался скромно, как-то даже незаметно его было. Но какой характер, какую твердость он проявил, когда дело дошло до сути! В те времена многие, видя, что стену не прошибешь, избирали такой стиль поведения: признавали ошибки (даже если их и не было), каялись и, таким образом, отделывались небольшими партийными взысканиями. Но все это было не для Николая Александровича. Он был уверен в своей правоте и твердо отстаивал ее. Когда же выведенный из себя его упорством секретарь горкома по идеологии Ф. И. Орлов бросил фразу: „Вы что, не понимаете, что выступаете против линии ЦК?“ — в ответ Николай Александрович заявил, что никакой единой линии в ЦК нет, а там есть оппозиционная группа Молотова и Кагановича (не помню, были ли еще названы фамилии, но эти две были названы точно). В кабинете повисла напряженная тишина (прямо немая сцена по Гоголю!). А потом, почти срываясь на крик, Ф. И. Орлов сказал: „Вы что, в Президиуме ЦК были? Откуда у Вас такие сведения?“ — „Из газет“, — спокойно ответил Николай Александрович.

Надо заметить, что в то время содержательного материала в газетах было мало и для получения информации нужно было уметь читать между строк. Николай Александрович в совершенстве владел этим умением.

После высказывания Николая Александровича про газеты атмосфера накалилась настолько, что стало ясно: наказание будем максимальным. Выступая, я просила членов бюро, прежде чем определять меру наказания, все взвесить: на одну чашу весов положить огромные заслуги Николая Александровича перед объектом (значение его работ трудно переоценить), а на другую чашу — допущенную им ошибку. За это выступление я получила суровую отповедь директора объекта Б. Г. Музрукова, который сказал, что, несмотря ни на какие заслуги, за антипартийное поведение наказывать будем по всей строгости. И наказали. Единогласно приняли решение исключить Н. А. Дмитриева из партии.

По вопросам политики мы очень часто оказывались с Николаем Александровичем на прямо противоположных позициях, спорили до хрипоты и часто расходились, оставаясь каждый при своем мнении, но это никак не влияло на наши добрые отношения. Николай Александрович обладал еще одним талантом: с уважением относиться к мнению своего оппонента. Но чего не прощал, так это лжи и лицемерия»[104].

Уже в ходе первого персонального дела проявились черты, характерные для всего «политического» поведения Николая Александровича: прозорливость, умение по мельчайшим штрихам догадываться о крупных и важных событиях, упорство в отстаивании своей точки зрения. Это не могло не вызывать, с одной стороны, сильного раздражения, с другой — глубокого уважения его оппонентов.

Хотя данное персональное дело было предусмотрительно скрыто от общественности, в том числе и партийной, сведения об этом проникли даже в другой ядерный центр, Снежинск, где хорошо знали Н. А. Дмитриева. Вот какое письмо было получено от А. А. Бунатяна в 1957 году:

Дорогой Николай Александрович!

Мы все с огорчением узнали о произошедших у вас событиях. Я не знаю, правы ли Вы в том конкретном вопросе, о котором шла речь (судя по рассказам — нет), но не в этом сейчас дело. Мне хотелось лишь сказать Вам, что если Вы решите снова вступать в партию, то можете рассчитывать на рекомендацию от меня.

А. Бунатян.