Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Дома, закончив статью и дожевав свое яблоко, Эльза вспоминает, сколько она написала «патриотических» очерков о немецких солдатах, которые несут свою вахту повсюду — от Северного полюса до африканских пальмовых рощ, и думает: «Как беспечно мы прожигаем собственную жизнь!» «Уже видна сеть, которая нас накроет», — говорит ее шеф, начальник отдела внутренней информации. Два ее брата, закончившие Французский лицей в Берлине, погибли на фронте; Эльза бережно хранит их письма, написанные в траншеях, на грязных клочках бумаги, и извещения о смерти. Все работницы, с которыми она сегодня встречалась, пережили аналогичные драмы — даже те, кто никогда не держал в руках листовки о Хансе и Софии Шолль. В прессе сейчас много пишут о ракетах, изобретенных фон Брауном. Но если они действительно могут уничтожить всех противников рейха, то почему до сих пор бездействуют? Миллионы работниц Большого Берлина, как коренные немки, так и иностранки, не задаются подобными вопросами. Они просто стараются отоспаться, когда появляется такая возможность. Эльза тоже выключает лампу. Во мраке подвала она слышит — между двумя ударами бомб — тиканье будильника. Она жалеет, что во время своего визита на завод не посетила «иммигрантов», военнопленных, иностранных рабочих-«добровольцев», которые трудятся во «второсортных» цехах, а не в мастерских и лабораториях. Но, впрочем, такие встречи запрещены.

Первое мая 1944 года

От Клостерштрассе, которая в двадцатые и тридцатые годы была своего рода берлинским Монпарнасом, почти ничего не осталось. Несколько журналистов из «Сигнала» в этот первомайский день сидят за столиком уличного кафе, под ярким солнцем. «Это уже не похоже на праздник немецкого народа», — ухмыляется один из военных корреспондентов, одетый в форму вермахта. Его коллега читает статью Эльзы об инженерах из концерна АЭГ. Он отрывается от газеты и говорит: «Она бессовестно врет, как и все мы! Рабочие Германии уже дозрели до того, чтобы принять совершенно новый конституционный режим. Даже берлинские астрологи предрекают «возвращение к монархии, которое произойдет еще до конца нынешнего года»». — «А разве ты не слышал, как рабочие, и служащие, и все гражданские вопили от радости 18 февраля 1943 года, всего 15 месяцев назад, во Дворце спорта?» — «Почему же, слышал, — отвечает тот, кого перебили. — Я там был. Геббельс тогда спросил: «Хотите ли вы тотальной войны?» Толпа заревела: «Да!» — «Готовы ли вы умереть?» Толпа вновь закричала: «Да!» Признаюсь, я сам тогда пришел в такое возбуждение, что кричал вместе со всеми. На меня подействовал наркотик гитлеризма. Мы проглотили все, что нам хотели внушить, — даже байку о евреях, будто бы виновных в том, что на нас сбрасывают бомбы. На самом деле — Бог мой! — англичане нам мстят за то, что мы в 1941 году первыми начали «битву за Англию!»» — «И что же ты делаешь теперь?» — «Потихоньку прикапливаю бензин и ручные гранаты». — «Готовишься встречать русских?» — «А почему бы и нет?» Последняя фраза произносится с особой берлинской интонацией, и все смеются. Хозяин кафе приносит пиво. Журналисты чокаются толстыми пивными стаканами.

Последние скачки

В замке Нойхарденберг, в ста километрах от Берлина, залы обставлены старинной мебелью, на стенах висят гобелены. За спинами приглашенных, сидящих за столом, лакеи в париках держат зажженные канделябры. Можно ли поверить, что старая добрая Германия еще существует вне пределов разрушенных городов? Гости разговаривают о последних скачках на берлинском ипподроме, в Хопсенгартене. Красивая австрийка, недавно ставшая графиней, предлагает всем завтра, в воскресенье, отправиться на бега, но ее идея не находит поддержки. «Я понимаю, это немного грустно — смотреть на трибуны, заполненные калеками», — говорит после паузы графиня. И переводит разговор на другую тему: «Вы замечали, что повсюду в Германии выстраиваются очереди перед киосками «Тотолото» (лотереи)?» Ее муж, хозяин дома, еще недавно занимал в Вене пост министра. Он говорит, что вовсе не Геринг, а Винер, бывший бургомистр Вены, ставший нацистом задолго до аншлюса, первым сказал молодому Гитлеру: «Это я решаю, кто еврей, а кто нет». Берлинцы, присутствующие на обеде, с беспокойством думают о том, что не позднее чем через 48 часов им придется вернуться в ад. Приглашение на этот (может быть, последний в их жизни) уик-энд — редкая удача, пренебрегать которой было бы глупо. О продлении продовольственных карточек они позаботятся позже. Бывший венский министр переходит на нудно-торжественный тон: «Мы, как говорит фюрер, переживаем период, который является ядром Прометеевой эпохи». В этот момент каждый из его гостей-берлинцев думает о том, как будет возвращаться на поезде в столицу, возможно, именно во время воздушного налета. Вместо того, чтобы, наоборот, переждать бомбардировку за городом… Этим вечером все гости замка Нойхарденберг в глубине души надеются на то, что им предложат остаться здесь на ночь. Но их ожидания не оправдываются.

В отеле «Адлон»