Повседневная жизнь Греции во времена Троянской войны

Чего же не хватало в хлебе насущном при царствовании Агамемнона, чтобы он обрел такой же вкус, как во времена Перикла и Александра, двух других военных вождей? Великих завоеваний эллинского духа: научных знаний, художественной пластики, демократии, мудрости? Да, именно мудрости больше всего недоставало покорителям Трои. Ахейский мир страдал от утраты чувства меры, точнее от несоразмерности. Его вождям хотелось уподобиться фараонам или хеттским владыкам, построив собственную Великую Порту в Микенах, Фивах или Пилосе, хотя они вечно враждовали друг с другом, а единственный раз выступив сообща — против Трои, сумели продемонстрировать лишь разногласия и взаимную неприязнь. Многие считали себя богами или потомками богов. А им следовало научиться быть людьми. Подобно Гераклу, Эдипу или Ахиллу, они спутали искусство жить с желанием красиво умереть или красиво убивать. Тщетно искать здесь улыбку, как на древнем Крите. Все, что нам оставила традиция, — несколько имен воинов, вечно оплакивающих свою трагическую судьбу, а на самом деле — безрассудство.

Конечная гибель

Эта ущербная, беспокойная и хрупкая цивилизация продержалась не более 400 лет в континентальной Греции и на Пелопоннесе, 200 — на островах и всего несколько лет — в далеких колониях Египта, Малой Азии или Италии. Да и то не без перебоев. Осталось выяснить, что за угроза нависла над городками, исчезнувшими между 1230 и 1190 годами до н. э. Что их погубило? Соблазнительно ссылаться на грабительские рейды «народов моря», упоминаемых в триумфальных надписях египетских фараонов Меренптаха и Рамзеса III. Но помимо того, что эти народы не являлись ни македонцами, ни фракийцами, ни иллирийцами, а, по-видимому, жили на берегах Азии и Африки, помимо того, что микенские таблички, да и вся греческая история их игнорирует, сама организация обороны в Греции, грозные крепости, вербовка армий, крепкие экономические и военные структуры, экспансия и жизнестойкость ахейцев в течение двух веков исключают возможность внезапного нападения на их земли, тем более — банд морских разбойников. Не верится, что военные вожди — спутники Агамемнона — могли опасаться внешних врагов. Абсолютно все свидетельствует против этого. Независимые правители Мидеа, Глы, Крисы или Иолка окружали свои крепости неприступными стенами скорее для того, чтобы защититься от себе подобных, нежели от варваров.

Заметим также, что не все греческие города сгорели, а сожженные дворцы Кносса, Фив, Микен, Тиринфа, Спарты, Пилоса и, наконец, Иолка были разрушены не одновременно. В некоторых из них, частично восстановленных после пожара, продолжали жить. А окрестные города, вполне процветавшие между 1250 и 1200 годами, порой сохранились в неприкосновенности, как мы видим на примере Трои, Микен, Аргосы, Асины: факт примечательный в эпоху, когда война со всеми ее ужасами являлась частью повседневной жизни каждого человека. Античные авторы так часто воспевали подвиги дорийцев и возвращение на Пелопоннес Гераклидов, что гибель микенских государств нередко приписывалась внезапному нашествию народов Центральной Греции, изгнавших перепуганных местных жителей в горы и на острова. Надо признать, мы не представляем, откуда явились дорийцы, и не было ли это слово весьма обобщающим названием обитателей лесных массивов, скажем, в окрестностях Эты и на Крите. А главное — не ясно, в какое время между XI и IX веками дорийский диалект заменил разговорный язык микенской эпохи.