Повседневная жизнь советской богемы от Лили Брик до Галины Брежневой

На этих приемах поведением и внешним видом выделялся Василий Аксенов. «Это было в конце 70-х. Там было много его друзей — писателей, художников, актеров. Они слегка подсмеивались над Васей и его пижонством. Поведением и одеждой он заметно отличался от большинства советских гостей — был очень раскован и одет… Одет, ну, скажем, как голливудский продюсер 40–50-х годов. Хотя на дворе были 70-е… Уже не помню точно его костюм, но общее впечатление было такое: совсем несоветский советский. Ему самому это, пожалуй, нравилось», — рассказывал американский журналист Дэвид Саттер.

Аксенов всячески старался продемонстрировать свой американизм и в повседневной жизни. В августе 1966 года ему исполнилось 44 года — дата солидная, что и говорить, бывает в жизни только раз. И решил Василий Павлович закатить пир на весь мир, но не в Спасо-хаусе (его бы не поняли), а в родном ЦДЛ. Он снял ресторан на всю ночь, велел поставить столы не по-русски буквой «Т» (как на свадьбе) или «П» (на поминках), а параллельно друг другу. Наприглашал кучу гостей из разных городов и стран, а своих переводчиков даже из Японии. Что там ели, народ уже не помнит, а вот то, что при входе в ЦДЛ стояли столы с открытыми блоками американских сигарет «Филипп Моррис» (как на приеме у посла) — это в памяти отложилось. Во времена перестройки Аксенов в свои приезды в Москву будет останавливаться по приглашению посла в любимом Спасо-хаусе. А потом он по какому-то странному недоразумению получит от московских властей квартиру в элитной сталинской высотке на Котельнической набережной. Странный выбор писателем своего местожительства до сих пор вызывает немало вопросов.

В Спасо-хаусе устраивались не только концерты классической музыки (в 1972 году приезжал Ван Клиберн), но и американского джаза. В Москве были и свои классные джазмены, приглашение их на концерт в резиденцию посла свидетельствовало почти о мировом признании. Один из них — Алексей Козлов, у которого однажды зазвонил телефон. Не мобильный, конечно, но домашний (редкость в то время!). У аппарата был секретарь посольства Мэл Левински — подозрительная личность, про которого Леонид Талочкин рассказывал: «Американцы по указанию сверху поддерживали антисоветски настроенную публику, но были обычно жлобьем. Был тогда в Москве такой Мэл Левински, так его, кажется, звали. У него потом “крыша поехала”. Например, в Москву приезжает какой-то американский оркестр, Мэлу в посольстве выдают пачку билетов, чтобы он раздал “диссидентам”. А он встает у входа в Консерваторию и продает их. Потом он стал генеральным консулом в Киеве, у него началась мания преследования, он окончательно спятил и был отправлен домой».

Но тогда Левински еще не спятил, он предложил Козлову и его ансамблю «Арсенал» выступить 24 декабря 1974 года в Спасо-хаусе на рождественском концерте перед дипломатами и их семьями, исполнив рок-оперу Эндрю Ллойд Уэббера и Тима Райса «Иисус Христос — суперзвезда». Сказать, что Козлов побежал в Спасо-хаус, задрав штаны, неверно. Он колебался, взвешивая риск от посещения резиденции американского посла, размышляя, что выбрать: международный скандал (запись концерта обещали передать по «Голосу Америки») и связанную с ним известность или продолжение сидения в подполье в качестве музыкального андеграунда с отдаленными перспективами выхода на большую сцену? Козлов и «Арсенал» смело выбрали первое и не прогадали.

В день концерта музыканты приехали в Спасо-хаус. Рождественские чудеса у новогодней елки от Санта-Клауса, то есть господина посла, начались сразу — их угостили настоящей итальянской пиццей и кока-колой, вкус которой запомнился на всю оставшуюся жизнь. С высоты прожитых лет именно этот «перекус» остался в их памяти, затмив впечатления от непрекращающихся оваций посольской публики, перешедшей в бурные и продолжительные аплодисменты. Потом, конечно, музыкантов тоже покормили, а точнее, подкормили. Разве что не предложили остаться в резиденции посла навсегда, так сказать, получить политическое убежище. Но этого и не требовалось — эпоха стояла на дворе такая, что выезд из СССР уже не был обставлен сложностями, присущими 1930-м годам, когда Булгаков вынужден был сидеть в своей стране, словно в клетке, причем далеко не золотой. А еще музыканты порадовались фирменным звуковым колонкам и микрофонам со стойками, предложенными им для выступления. У них-то были свои, чуть ли не самодельные.

Справедливости ради следует сказать, что у американцев был нюх на неформальное искусство, в каком бы жанре оно ни присутствовало; поддерживая его, они создавали себе хорошую репутацию свободолюбивой, в том числе и в творчестве, страны. Многие представители советской богемы в это верили, а уезжая на Запад, сталкивались с суровыми реалиями рынка, кое-кого заставившего вернуться обратно уже в 1990-е годы.