Повседневная жизнь советской богемы от Лили Брик до Галины Брежневой

Но в 1960-е годы молодые и не имевшие пока мастерских на Поварской художники сидели за столиком, трепались на разные темы. Збарский все мечтал загнать кому-нибудь задорого причудливый фонарь из Мавзолея В. И. Ленина, видно, оставшийся от папы-академика. А Красный по-дружески упрекал его, показывая на очередь к усыпальнице вождя: «Твой пахан из нашего вождя чучелку сделал, а народ теперь стоит». Збарский нисколько не обижался. Также они занимались чрезвычайно любопытным делом. «Среди точек притяжения московской богемы тех лет кафе “Националь” на первом этаже одноименной гостиницы занимало почетное место. Обаяние пейзажа, открывавшегося из окна кафе, затмевало все прочие достоинства этого заведения и его недостатки, выражавшиеся в высоком уровне цен. Если наша компания заказывала бутылку водки “Столичная”, я ставил бутылку перед собой и сравнивал рисунок на этикетке с видом, открывавшимся из окна. Получалось, что этикетка нарисована прямо с этой точки, потому что ракурс гостиницы “Москва”, обрамленный оконной рамой, полностью совпадал с изображением. Кстати, в те годы разница в цене водки и коньяка не была настолько велика, как теперь, и многие посетители кафе “Националь” предпочитали заказывать коньяк и кофе, что в большей степени соответствовало идее заведения», — вспоминал Мессерер.

Пить кофе с коньяком (а точнее, коньяк запивать кофе) в присутствии сидящих за соседними столиками Светлова и Олеши доставляло двойное удовольствие. После третьей чашки кофе эти литературные мэтры превращались в глазах подгулявших художников в Эрнеста Хемингуэя и Скотта Фицджеральда, которые, как мы помним из «Праздника, который всегда с тобой», не вылезали из баров, где и творили. Они были молоды и жили в Париже, а Светлов и Олеша обитали в Москве. Изрядное количество выпитого — пусть не коньяка, а водки — позволяло на некоторое время перенестись в столицу Франции. «Пардон, месье!»

Другая постоянная компания состояла из людей иного круга — «как бы» журналист Виктор Луи, «вроде» архитектор Константин Страментов (зять Костаки), занимавшийся, по утверждению Кончаловского, фарцовкой, а еще московские стиляги — художник Виктор Щапов и француз Люсьен Но, фотокорреспондент журнала «Пари матч». Люсьен жил в известном номенклатурном доме Жолтовского — но не в том, что с башенкой на Смоленской площади, а в другом — на Ленинском проспекте. Красавчик и плейбой, он вызывал зависть и жгучий интерес попадавшегося ему на пути местного населения — и мужского, и женского.

Внимание к Люсьену приковывало уже само его происхождение, кроме того, разъезжал он на редкой в начале 1960-х годов иномарке — машине «шевроле» выпуска 1956 года с модной расцветкой: белый верх, зеленый низ. Можно себе представить производимое «тачкой» впечатление, когда яркая, цвета слоновой кости машина с бирюзовыми крыльями рассекала московские проспекты, заставляя прохожих поворачивать головы. Это был совсем иной уровень комфорта, не тяжеловесные ЗИСы с ЗИМами. А еще у него были замшевая куртка песочного оттенка, коих в Москве было всего три (еще у кинорежиссера Ивана Пырьева и у отца Люсьена, тоже корреспондента «Пари матч», но специального), и полный шкаф модных пиджаков.

Люсьен как-то мельком увидел из окон «Националя» очень красивую девушку, два года разыскивал ее, чтобы сделать предложение. И надо же такому случиться — нашел и женился. Звали ее Лилия Бодрова. В 1953 году у них родился сын Жак, который пошел учиться в обыкновенную французскую спецшколу, одну на всю Москву. Пока повеса Люсьен сидел по «Националям», его жена ходила на родительские собрания, на одном из которых она оказалась за одной партой с не так чтобы молодым, но представительным мужчиной — его дочка тоже в эту школу ходила. Звали соседа по парте Марк Наумович, а фамилия его была Бернес. Она его сначала и не узнала, подумала, что Крючков пришел. А вот Бодрова Бернесу очень понравилась, и увел он ее от мужа, так и возникла в жизни известного актера новая семья. Мораль: не пускай жену на родительские собрания, где дети звезд учатся, а ходи сам!

Как истинный француз Люсьен взял жену за руку и отвел ее к Бернесу, а потом отправился в «Националь», «самые красивые женщины были с ним…» — завистливо смотрел на него студент Кончаловский. Для зависти имелся еще один повод — Люсьен, Виктор Луи и их компания были вхожи на второй этаж ресторана, куда большей части посетителей первого этажа вход был заказан. Вот ведь какая интересная иерархия имела место!

На втором этаже выпивала и закусывала еще более элитная публика, куда Рискиных и прочих «гвардейцев» с их одесскими рассказами не пустили бы на порог. Дипломаты, журналисты, интуристы кушали здесь под аккомпанемент джазового ансамбля Николая Капустина. Пианист-самородок из Горловки Коля Капустин учился в Московской консерватории у Гольденвейзера, а до этого — в училище при ней, где он и познакомился со старшим сыном Михалкова. Нуждающийся Капустин даже некоторое время жил в доме Михалковых как приемный сын, там его научили слушать «Голос Америки» и приобщили к джазу.