Повседневная жизнь в эпоху Людовика XIII

Что ж, как мы видим, для этих придворных, осыпаемых насмешками бульварных писак, презираемых буржуазией, ненавидимых простыми людьми, жизнь состояла из бесконечно продолжающегося спектакля на публику. Стоит задуматься, а какая нужда была в том, чтобы непрерывно демонстрировать разорявшую их роскошь? Чего им в глубине души хотелось? Они верили, будто, принуждая себя к таким безумным расходам, служат умножению славы короля, росту престижа французского Двора, который во все времена слыл одним из самых великолепных в мире? Или они таким образом попросту удовлетворяли свое бешеное, непомерное тщеславие? Вторая гипотеза кажется более правдоподобной.

Потому что сам Людовик XIII, независимо ни от чего, явно не выказывал благосклонности к роскоши. Более того, он скорее порицал ее, чем восхищался ею, и прилагал все усилия к тому, чтобы обуздать стремление к излишествам в этой области, издавая указы, которые облагали серьезными штрафами нарушителей. Связь его с Двором, по мере того как текло время, становилась все менее прочной. Мы уже говорили, что он ненавидел толпу. Он становился самим собой, то есть оказывался способен улыбаться, любезничать и даже нравиться себе самому, только в тесном кружке своих фаворитов. В любом другом месте становился чопорным, напыщенным, напряженным. В течение двух лет после того, как был заключен его брак с Анной Австрийской, он утром и вечером являлся к своей очаровательной и желавшей любыми средствами снискать любовь мужа супруге с визитами вежливости, на самом деле испытывая по отношению к ней нечто вроде смешанного с неприязнью, если не отвращением, страха. Такими же – публичными и четко следовавшими принятому при Дворе церемониалу – были не только визиты к жене, но и встречи с высшей знатью, наводнявшей Лувр. Этим король и ограничивался.

И только в 1619 г., насильно брошенный на супружеское ложе маршалом Люинем, он отведал прелестей семейной жизни, открыл для себя, насколько привлекательна юная королева, как она томилась вдали от него, и в конце концов в нее влюбился. И сразу же после этого захотел, чтобы в его окружении воцарилась радость. Балы, спектакли, полночные трапезы, пиршества, прогулки, выезды на охоту, самые разнообразные игры, королевские балеты… Все это сменяло одно другое с головокружительной быстротой. Придворные могли подумать, будто государь решился наконец зажить с положенной ему пышностью в их среде и обрести истинно королевское лицо.

Не тут-то было. К несчастью, период эйфории длился недолго. Под влиянием своей матушки Марии Медичи, вернувшейся из ссылки с твердым намерением взять в собственные руки управление государством, а позже – под влиянием кардинала Ришелье, ставленника и опоры этой государыни, Людовик XIII снова отдалился от молодой королевы, исключил ее из состава Государственного совета, куда перед тем ввел, подверг – и щедро – унижениям, строго ограничив ее роль при Дворе, где он снова принялся ежедневно наносить ей эти убийственно холодные официальные визиты.

Анна Австрийская с ее уязвленной гордостью и поруганной любовью стерпеть этого не смогла. Королева сблизилась с герцогиней де Шеврез, у которой царила в голове страшная сумятица, сделала ее своей излюбленной советчицей и повела вместе с ней беспощадную борьбу против двух честолюбцев, осмелившихся разрушить ее семейное счастье и лишить ее власти над королем. Она без всякого труда набрала себе изрядное количество приверженцев, секретных агентов и доверенных лиц среди множества недовольных, окружавших ее при Дворе. И Двор отныне превратился в кипящий котел, где соперничали брожение и распутство, где до самого конца царствования Людовика XIII постоянно зарождались, умирали и возрождались тайные сговоры и заговоры.

Людовик XIII люто возненавидел эту находившуюся в постоянном возбуждении среду, справиться с которой ему было труднее, чем с мятежами протестантов и войной против Испании. Он опутал эту среду шпионской сетью. Он ни на минуту не терял бдительности. Он охотился, как за дичью, за знатными дворянами и придворными дамами, которые, по его собственному мнению или по донесению полицейских ищеек Ришелье, способны были бросить тень, а то и повредить государству, безжалостно отправляя их в изгнание, в Бастилию, а то и на эшафот. В 1637 г., после «валь-де-грасского дела»[35], он мечтал даже о том, чтобы развестись с королевой, неустанной вдохновительницей всех заговоров, имевших целью свергнуть или убить министра-кардинала.