Позывной «Матрос». Водяной

— Открой окно. Покурим прямо тут. Потом проветрим, — попросил Матрос сына. — А сколько ребят хороших погибло: Санта, Костя, Вэл… И ты знаешь, вот они такими хорошими людьми были. Им бы жить и жить. А Бог их первыми забрал. А всякие наркоманы и уроды живы. Вот так, сынок. Давайте. За погибших.

— А какая сейчас ситуация вообще? — спросил сын.

— Да непонятно ничего. Воюем. А там видно будет. Русские должны зайти. А пока держимся сами, — ответил Матрос. — дядя твой — пулеметчик «Утеса». Хотя слепой и не видит ничего, но пулеметчик, — сказал Матрос, по-доброму смеясь над братом.

— Да ладно тебе. Попадаю же.

— Не, твой дядя реально мужик. Был всю жизнь тихий, никогда никуда не встревал, а тут молча собрался и поехал воевать. И воюет смело. Не ссыт.

Сын восхищенно улыбнулся.

— Страшно. Страшно погибнуть по-глупому. Когда на посту стоишь, то можно умереть каждую минуту. Никто ведь не знает, что произойдет в следующий момент. И так постоянно. А иногда становится уже безразлично, что с тобой будет дальше.

— Так, а если бой? — спросил сын.

— Ты знаешь, поначалу страшно, а потом как пеленой какой-то тебя укрывает. Все сходит на нет, и остаются лишь холодная ярость и ясность мысли. Ты просто действуешь, и все. Ни страха, ни переживаний. Ничего. Словно машина.

— Ладно, давай выпьем за нас, — предложил Водяной.

— Давай.

Рюмка за рюмкой, и хмель разбирал все больше, затуманивал голову. Разговоры стали более эмоциональными. Стол пустел. Матрос рассказывал, как несколько раз избежал смерти, а Водяной делился тем, как под минами искал своего брата.

— Это ведь мой брат! Самый родной человек, — сказал Водяной и положил руку на плечо Матроса.

Сын вдыхал дым сигарет бойцов и внимательно слушал. Он наблюдал за их поведением и видел, что они стали другими: более жесткими, но в то же время более честными и правильными. Война могла укоренить в них жесткость, но сыну казалось, что они стали лучше, нежели были до войны. Крестный помолодел и возмужал, а отец вел себя как настоящий воин и лидер, готовый быть командиром роты и даже батальона. В конце концов, и Моторола, и Гиви, да и все остальные командиры, ставшие легендами, начинали с рядовых.

— Впереди ждут жестокие бои, — начал Матрос, — и вряд ли мы вернемся живыми. Не бывает так, чтобы постоянно везло. Даже по теории вероятности. И если что-то случится со мной, то две женщины на тебе. Моя дочка на тебе. Ты обязан ей помогать…

— И моя дочь тоже, — добавил Водяной.

— Да. На тебе две девочки, которым ты будешь обязан посвятить жизнь и помогать им в любой ситуации. Я не знаю, как ты это сделаешь, но ты обязан поставить их на ноги. И я с того света вернусь, если ты не сдержишь обещание, — сказал Матрос сквозь зубы и со слезами на глазах, понимая, что может уже никогда не увидеть своих жену и дочь. — Ты понял меня? — подытожил Матрос, стукнув крепким кулаком по столу.

— Да, пап.

— Я еще раз повторюсь. Только ты. Они на тебе. Ты будешь единственным мужиком, который должен поддерживать их и вести по жизни.

— Обещаю, пап.

Сын понимал серьезность сказанного отцом и знал, что разорвется в клочья, но сдержит обещание. Семья — это единственное, что вообще имеет значение в этой короткой и несправедливой жизни. Все остальное — просто пыль, не стоящая того, чтобы тратить на нее время.

Ужин закончился. Бойцы продолжали курить и общаться между собой, включали чеченские песни за неимением песен о Донбасской войне.

— Вот! — говорил Матрос. — Ее мы слушаем перед боем.

Боец поднимал руки вверх и закрывал глаза, ощущая магию голоса и силу каждого слова.

Сын начал убирать со стола, а Матрос сел за компьютер, испытывая радость от того, что можно побыть наедине с техникой. Трезвость мысли осталась где-то на фронте, и сейчас ополченец стал человеком, который был готов на многое, если не на все. В глазах сына он мог показаться слегка не в себе или даже безумным, но это его уже перестало волновать. Ничье мнение о себе его уже не интересовало.

— Страшно, — начал Водяной, сидя у окна на кухне с сигаретой в зубах, — страшно, что дочку могу больше не увидеть.

— Дядь, да все будет нормально, — успокаивал его крестник, смывая с тарелок остатки еды.

— Не. Так не бывает. Я уже три раза от смерти уходил. Четвертого не будет. Я погибну. Вот как чувствую.

— У тебя ангел-хранитель сильный.

— Посмотрим. Все мы под Богом ходим. Если даст силы пережить все это, тогда выживем.

Из зала раздался крик:

— Мы еще, суки, в Славянск вернемся! А потом на Киев и Львов пойдем!

Отец читал украинские новости, а сын мыл посуду и улыбался, веря словам Матроса. Он постелил бойцам на кроватях, а сам лег на пол и подложил под голову бронежилет отца.

Бойцы провели в домашних условиях еще один день, а на следующее утро выпили крепкого чая и ушли обратно в штаб, чтобы принять новое и еще более сложное задание, которое могло стать для них последним.