Позывной Верити (ЛП)

Так называемый вражеский агент бросила колкий взгляд на Мэдди. Командир эскадрильи Крейтон требовательно протянул руку ладонью вверх.

— Я сожгла ее, — призналась Квини низким голосом. — Бросила в камин, когда мы только вошли. И я не скажу вам, что это была за ферма, даже не пытайтесь.

— Мне не составит большого труда выяснить это самому с помощью дедукции, — сказал недальновидный джентльмен, — основываясь на описании вашей подруги.

— Я офицер. — Ее голос по-прежнему был мертвецки спокойным. — Я дала женщине королевский нагоняй, после того как она сделала это, и сомневаюсь, что ей нужно еще одно предупреждение. Но я никогда ей не лгала, а если бы сделала это, то она гораздо более подозрительно отнеслась бы ко мне. Было бы неправильно наказывать кого-то, кроме меня, конечно.

— Я и не думал об этом. Трепещу от вашей инициативности. — Мужчина посмотрел на Крейтона. — Начинаю верить твоему предыдущему предположению, — сказал он, и эта случайная цитата, как показалось Мэдди, была строчкой из произведения Киплинга.

— Только раз в тысячу лет рождается конь, столь способный к игре, как этот ваш жеребенок³⁶.

— Имейте в виду, — спокойно сказал Крейтон, глядя прямо в чарующие глаза мужчины поверх сцепленных в замок рук, — что эти двое лучше работают вместе.

с/он & р/о Чертов макиавеллиевский английский разведчик играет в Бога.

Я никогда не знала его имени. Крейтон представлялся так своим союзникам. В моем интервью он шутливо называл себя по номеру, потому что именно так делали британские шпионы в «Киме» (хотя мы — нет; на тренировках нам говорили, что это слишком опасно).

Он мне нравился — не поймите меня неправильно — красивые глаза за страшными очками, стройное и могучее тело под строгим твидом. С ним было прелестно флиртовать — литературный стеб на лезвии ножа, как Беатрис и Бенедикт в «Много шума из ничего»³⁷. Но он играл в Бога. Я заметила это, я понимала, но мне было все равно. Ведь так приятно стать на время одним из архангелов, мстителей, избранных.

Фон Линден был приблизительно того же возраста, что и офицер разведки, завербовавший меня. У фон Линдена была такая же образованная жена? (Он носил кольцо.) Могла ли жена фон Линдена учиться в том же университете, что и мой преподаватель немецкого?

Такая поразительно бредовая, невероятно безумная и такая простая вероятность вызывает желание опустить голову на холодный стол и разрыдаться

Все так неправильно. У меня больше нет бумаги.

Ормэ, 16 ноября 1943

Ох, Мэдди.

Я потерялась. Утратила нить. Ударилась в подробности, будто они были шерстяными одеялами или алкоголем, дающими шанс избежать воспоминаний о днях нашей дружбы, наполненных огнем и водой. Ведь из нас получилась отличная команда.

Я была уверена, что она благополучно приземлилась. Уже четыре дня я ничего не писала, и причина тому была проста — не было бумаги. Первый день, когда они не пришли, я восприняла как праздник — проспала все утро. Одеяло изменило мою жизнь. К концу второго дня я изголодалась и немного устала сидеть в непроглядной тьме. А затем показали те фотографии. Заднюю кабину Лизандера Мэдди я уже видела, но в этот раз принесли другие — кабина пилота вблизи.

Ох, Мэдди, Мэдди... То были последние мирные моменты моих выходных. Кроме того, они снова устроили допрос той француженке. Я лежала, прижавшись носом к щели под дверью, — я рыдала, ведь то было единственное место, излучавшее свет, — и видела ее ноги, пока они волокли ее по коридору (красивые ноги — она всегда была босиком).

После тех фотографий я не могла спокойно спать, и, как я уже говорила, моя комната соседствовала с той, которую использовали для пыток и прочих мучений. Даже будь у меня перина, глухота была бы единственным выходом, чтобы уснуть.

Следующим утром трое солдат заковали меня в цепи — в цепи! — и потащили в подвал, где, я была уверена, меня расчленят. Но нет, мы оказались на кухне — буквально на кухне этой опороченной гостиницы — где они варили великолепный капустный суп цвета помоев. (Хлеб они здесь не пекли — тот, что давали нам, явно был выброшен кем-то другим.) По всей видимости, кухарку, которая чистила плошки, сметала с полов опилки и посыпала взамен них опилки не такие плесневелые, подвозила дрова и уголь, опустошала ночные горшки пленных, чистила картошку на суп для офицеров Гестапо (и мне нравится думать, что между последними двумя делами она не мыла руки) и так далее, уволили. Точнее, ее арестовали и отправили в тюрьму — очевидно, не в эту — потому что она украла несколько кочанов капусты. В любом случае, со вчерашнего или даже позавчерашнего дня им нужен был кто-то другой для выполнения столь сложных задач, пока они не нашли другую ломовую лошадь взамен предыдущей.