Позывной Верити (ЛП)

А кто подойдет на эту должность лучше, чем праздный летный офицер из подразделения специальных операций? Цепи были напоминанием, что я узник, а не работник. Напоминанием прежде всего для повара и его сподручных, я думаю, но повар был до того отвратителен и жалок, что не заметил бы, даже будь я в одежде Фюрера, пока мог дотянуться до моей груди.

И... Я позволяла ему. Вы могли бы подумать, что ради еды, но нет! (Хотя старый хрыч очень щедро позволил мне пировать кожурой от картошки. Сама же я ничего не чистила, потому что они предусмотрительно не дали мне нож.) Нет, тело, как и душу, я продала за бумагу.

Подвал Шато де Бордо представлял собою лабиринт странностей. Довольно жутких. Несколько комнат (например, с холодильными установками и печами) они явно использовали для кошмарных экспериментов, но большинство камер пустовали, потому что были недостаточно безопасными и слишком темными для продуктивной работы. Повсюду по-прежнему валялась кухонная утварь отеля — огромные кофейники, медные кастрюли размером с ванную, пустые бутылки из-под молока и вина, банки от варенья, а в коридоре до сих пор висели засаленные голубые фартуки. Несчетное количество служебных лифтов и ресторанных подъемников когда-то работали для перевозки подносов и ящиков, доставлявшихся с главной улицы, а изучая один небольшой подъемник (выискивая способ сбежать на нем, если сумею протиснуться туда), я нашла бумагу — стопки неиспользованных бланков заказа, вышвырнутых в лифт с глаз долой, чтобы не мешали.

Я думала о Саре Кру из «Маленькой принцессы», которая притворялась, будто она узница Бастилии, чтобы сделать свою работу посудомойкой более сносной. И знаете... Я так не могу. Что толку притворяться заключенной в Бастилии? Два дня я провела в цепях, под землей, под присмотром монстра. Ариадна в лабиринте Минотавра? (Жаль, что не подумала об этом раньше.) Но, в любом случае, я была слишком занята рабским трудом, чтобы представлять себя кем-то другим.

Поэтому... Я собираюсь забрать эти бланки с собой, как плату за грязные приставания, и попытаюсь пресечь дальнейшие попытки, сказав, что я личный плед в шотландскую клетку фон Линдена и что Гауптштурмфюреру не очень понравится, если повар надругается надо мной.

Господи! Как выбрать между инквизитором Гестапо и тюремным поваром?

Конечно же, мне не разрешили забрать бумагу к себе в камеру (думаю, для того, чтобы я не смогла порвать ее на полоски, сплести из них веревку и повеситься), поэтому пришлось выжидать момента в коридоре, пока фон Линден был занят кем-то другим. Так я и стояла, скукожившись в углу, скованная цепями по рукам и ногам, и сжимала стопку пустых бланков, стараясь не обращать внимания на то, что они делают с пальцами Жака посредством раскаленного металла и щипцов.

Спустя час или около того этой утомляющей мелодрамы, ф.Л. сделал перерыв, чтобы побеседовать со мной. С самой холодной дворянской интонацией я сказала ему, какая убогая, должно быть, империя Третьего Рейха, раз не может позволить себе обеспечить бумагой таких предателей-информаторов, как я, и упомянула о том тупом животном на кухне и его исподнем, который очень разочарован ходом войны (Италия пала, немецкие города и фабрики разбомбили вдребезги, а весь мир ждет нападения союзных сил в ближайший год — и благодаря всему этому я и Жаки здесь, пойманы при попытке поторопить нападение).

Фон Линден хочет знать, читала ли я «Фунты лиха в Париже и Лондоне»³⁸ Оруэлла.

Жалею, что удовлетворила его своим изумлением. Ох! Наверное, когда-то я обронила, что люблю Оруэлла. И о чем я думала?

В связи с этим у нас возник радушный спор насчет оруэлловского социализма. Он (ф.Л.) осуждал его (очевидно, из-за того, что Оруэлл в течение пяти месяцев в 1937 году противостоял идиотским фашистам в Испании), а я (тоже не всегда соглашавшаяся с Оруэллом, но по другим причинам) говорила, что мой опыт в качестве поваренка не совсем то, что имел в виду Оруэлл, если ф.Л. намекает на это, хоть мы и находились в похожем подвале французского отеля с похожей платой за работу (Оруэлл получал несколько больше, чем я, насколько я припоминаю — в добавок к картофельным очисткам еще и несколько бутылок вина). В конце концов, фон Линден отобрал мои бумаги, снял цепи, и меня снова бросили в камеру.

То был весьма сюрреалистичный вечер. Мне приснилось, что я вернулась к самому началу и меня пытают снова и снова — побочный эффект наблюдения за их работой над другими. Ожидание их дальнейших действий, каждого нового удара во сне было такое же тошнотворное, как и наяву.