Право на жизнь. История смертной казни

Римляне, передавшие потомкам свое преклонение перед правом собственности и тонкости гражданского права, жестоко карали за поджог дома или собранного урожая. Как и хетты, они казнили за покушение на чужой урожай именно в ночное время. А знаменитые «Законы XII таблиц», с заучивания которых начиналось обучение в римских школах, предписывали предоставить человеку, не вернувшему долг, 30 дней для выплаты, и потом, если деньги не были возвращены, следовало заковать должника в колодки и на 60 дней оставить в руках истца. Как кредитор обращался с ним все это время, остается только догадываться, но, впрочем, закон определял, что должнику следовало кормиться за свой счет, а если это было невозможно, то его обязан был содержать кредитор, то есть заморить человека голодом за эти два месяца все-таки нельзя было. Должника несколько раз выводили на площадь – очевидно, в надежде на то, что кто-то заплатит долг за него. Если же этого не происходило и желающих выкупить несчастного не было, то его продавали в рабство или… разрубали на части.

Невыплаченный долг на одной чаше весов – и разрубленный на части человек на другой… Читаешь все это и думаешь: римлянам, очевидно, в течение многих веков такой закон представлялся справедливым – мы не знаем ни о каких выступлениях против него.

Казнь за воровство, пусть даже мелкое, была нормой в большинстве стран и в Средние века.

В 1397 году великий князь Василий Дмитриевич зафиксировал присоединение Двинского края – что на территории нынешней Архангельской области – к своим владениям. Удерживал он эту землю недолго – новгородцы быстро отбили богатый пушниной край. Но за это время была выдана Двинская уставная грамота, определявшая законы, по которым двинцы должны были жить под властью московского князя. Там появляется смертная казнь – уже не кровная месть, как в «Русской правде», а «настоящая». Но приговаривать к ней можно было только за одно преступление – не за убийство, как можно было бы подумать, а за совершение кражи в третий раз.

Джоэл Харрингтон, анализируя в своей книге «Праведный палач» дневники Франца Шмидта, нюрнбергского палача, жившего в XVI веке, обращает внимание на то, как непохоже на современных людей Шмидт реагировал на преступления тех, кого ему приходилось казнить. В частности, «его повествования о повешении мелких воров-рецидивистов окрашивают не торжество или чувство вины, а недоумение и печаль. "Как общество может повесить человека за кражу меда?" – спрашиваем мы. "Зачем человек постоянно рискует быть повешенным, воруя мед?" – удивляется Франц»[66].

Но уже в то время такое странное обесценивание человеческой жизни могло вызывать и отторжение – в том же XVI веке Томас Мор восклицал:

Во всяком случае… по моему мнению, совершенно несправедливо отнимать жизнь у человека за отнятие денег. Я считаю, что человеческую жизнь по ее ценности нельзя уравновесить всеми благами мира. А если мне говорят, что это наказание есть возмездие не за деньги, а за попрание справедливости, за нарушение законов, то почему тогда не назвать с полным основанием это высшее право высшею несправедливостью?[67]