Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

На пути от поста охраны к столовой я замечала, как другие дети улыбаются друг другу стеснительными, беглыми улыбками: каждый из нас втайне молился, чтобы не оказаться единственным, кто не успеет завести друзей. У меня эту надежду отодвигал на второй план пустой желудок. Я взяла поднос при входе в столовую и вошла в маленькую отдельную зону, куда манил меня запах завтрака. Неделей раньше я получила по почте два буклета с талонами на бесплатное питание, оранжевыми для завтрака и красными для обеда. Я взяла оранжевый талон и протянула его невозмутимой белой женщине с сеточкой на волосах, которая, забрав его, выложила на мою тарелку две порции еды: еще горячие хашбрауны и омлет, ярко-желтый от сыра. При виде этого богатства мой рот наполнился слюной. Кормили здесь лучше, чем в школе № 124. Но, опять же, потому я и получила талоны. Ба-Ба объяснил мне, что я перехожу из школы, где почти все получали бесплатные обеды, в школу, где я могу оказаться единственной, кому они полагаются. У меня могут возникнуть из-за этого трудности, предостерег он, но я отмахнулась от его слов.

Однако, когда я увидела, что белая девочка, стоявшая за мной, протянула невозмутимой раздатчице пять долларов, стыд мурашками пополз по моим щиколоткам, потом по бедрам и животу, добравшись в итоге до лица. Я опустила голову, не отрывая взгляда от своего подноса, и с радостью отметила, что краска стыда быстро сошла на нет. Вернувшись в зал столовой, я увидела, что поддаваться голоду действительно было не лучшим решением. Другие ученики уже вовсю знакомились друг с другом, садились вместе, разговаривали и настороженно посмеивались. Но некоторые еще только входили в столовую с выражением неуверенности на лице. Еще не слишком поздно, сказала я себе. К тому же, возможно, эти другие дети уже были знакомы по начальной школе.

Вместо того чтобы вторгаться в сложившуюся компанию (я была для этого слишком стеснительна), я села за свободный стол одна, лицом к двери, заставив себя приступить к еде в самой дружелюбной, доброжелательной манере. Садясь, я обратила внимание, что даже мебель здесь была прочнее и красивее, чем все, к чему я когда‑либо прикасалась в школе № 124. И все равно я надеялась, что не начну учебу в этой школе как девочка, которая сидит за обеденным столом одна.

Как раз когда я сунула в рот вилку с большим куском хашбрауна, в столовую вошли одна за другой три девочки. Похоже, они не были знакомы друг с другом, и на их лицах был написан тот самый ужас, который ощущала я, глядя на столы, за которыми дети быстро налаживали приятельские отношения. Я одарила каждую из них самой теплой, самой дружелюбной улыбкой, только после этого осознав, что между зубами у меня выглядывали хашбраун с омлетом.

Похоже, девочкам не было до этого дела. Они подошли ко мне одна за другой. Первой была Глория, миниатюрная кантонка, напомнившая мне подружек из школы № 124. Потом представилась Элина, гибкая румынка, которая слегка сутулилась, из-за чего ее плечи как бы самую малость заворачивались внутрь – отражая стеснение, какое ощущала и я из-за собственного высокого роста. А последней была Мия, латиноамериканка с улыбкой настолько яркой, что ею можно было осветить всю потогонную мастерскую. Как выяснилось, все мы были в одном классе, все – из иммигрантских семей. И до конца года мы стали неразлучны.

Мия была говорлива. Она умела заставить себя слушать, но только в вопросах, которые действительно имели значение. Она была нашим нравственным стержнем, и ее верность и дружба еще долгие годы служили мне примером. Элина была лидером де-факто – улыбчивая и наделенная определенной харизмой, которой недоставало остальным из нашей четверки. К тому же она была единственной из нас, кому повезло иметь брата, поэтому умела разговаривать с мальчиками. Только мы, сестры-иммигрантки, могли проникнуть взглядом сквозь фасад ее сдержанности и раскусить самоуничижительные шутки про «румынскую цыганку». А Глория была миротворицей, старательной тихоней, подававшей голос только тогда, когда нужно было пойти на уступки и загладить вину. Она раздражала меня и напоминала Ба-Ба с его постоянными наставлениями о том, как азиаты должны вести себя в Америке. Мне потребовалось куда больше времени, чтобы разглядеть в ней артистические наклонности – она вечно напевала песни «Битлз» – и способность чувствовать незримую боль окружающих людей.

Тогда мне и в голову не приходило задуматься о том, кем в нашей компании была я сама. В ретроспективе очевидно, что я играла много разных ролей: мозгового центра, задиры, девчонки-сорванца.

Вместе с ними троими изучать новый мир, полный не только азиатов, но и белых, и чернокожих, и латиноамериканцев, было уже не так страшно.

* * *