Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

С этого момента лицо ее чуть посветлело, и каждый раз, когда она звонила домой Лао-Лао, рассказывая ей о красивом доме, в котором мы не жили, о полнехоньких, исходящих паром тарелках, о которых мы только мечтали, она также говорила, как невероятно изумительна и щедра Мэй-Го. Здесь детей кормят бесплатно дважды в день!

* * *

Моя реальность была куда мрачнее, чем образы в сознании Лао-Лао и Ма-Ма. Долгие часы до полудня я коротала в классе, мысленно перебирая вкусные блюда, которые ела в Чжун-Го: запеченная утка, покрытая маслянистой, хрустящей корочкой; обжаренный тофу с луком и перцем; тушеная говядина, пропитанная соевым соусом. Пока шло утро, мой голод питал сам себя и на все отбрасывал тени, его сердце билось в такт тиканью классных часов, его ненасытная пасть поглощала класс целиком.

К двадцати минутам первого мел на доске превращался в сахарную пудру, мои карандаши – в хлебные палочки, а кудрявые волосы учительницы – в булочку с таро. В тот же миг, когда наступало время обеда, вся энергия из моего тела стекала в ноги, которые несли меня в школьный зал-столовую, где я вставала с негнущейся прямой спиной в очередь у стены, занимая место среди других бедных, некормленых, немытых детей. Проходило еще несколько минут, прежде чем в столовую ленивой струйкой втекали богатые дети, неся разноцветные сумочки для ланча, полные домашней еды. И хотя мы, бедные дети, приходили первыми, есть мы садились последними. Пока богатые, чистые, менее голодные дети открывали свои контейнеры с вкусным мясом, сэндвичами и сырными палочками, съедали половину своих сокровищ и выбрасывали остальное, мы стояли по бокам столовой с урчащими животами, сглатывая слюну, прислонившись к стенам. Мы были атлантами в услужении у богатых, обязанными держать потолок столовой, пока они ели.

Мы, бедные дети, никогда не смотрели друг другу в глаза. Только обменивались парой слов каждый раз, когда кто‑нибудь подрезал другого в очереди: никому не хотелось последним получить слипшийся комок бурого месива, который раздатчицы с седыми волосами, убранными в сетки, плюхали на наши одноразовые подносы. Но, не считая этого, обращать внимание друг на друга значило признать очевидное, что каждый из нас был точно таким же, как любой стоящий рядом голодный, вонючий ребенок с зудящей, покрытой перхотью кожей головы и еще более зудящим пересохшим горлом.

Обычно к тому времени, как очередь начинала двигаться, большинство богатых детей уже заканчивали есть и уходили на перемену. Начало нашего обеда было концом их трапезы. К тому времени у меня уже часто все плыло перед глазами, и я беспокойно переминалась с ноги на ногу, а потом плюхалась на одну из скамеек, чтобы заглотнуть весь свой обед одним махом. Моему желудку требовалась всего пара минут, чтобы перескочить от боли пустоты к боли переедания: слишком быстро. Гораздо больше времени проходило, прежде чем я замечала какое-никакое удовлетворение от новообретенной, временной сытости. Но к тому моменту я уже опорожняла бесплатный пакетик молока, жаждая заполнить желудок чем‑нибудь – чем угодно.

На детской площадке я редко была способна бегать или играть. Мой желудок и кишки проводили вторую половину дня в гражданской войне: воздушные пузыри, сформировавшиеся утром, исполняли болезненный танец со сгустками пищи и молока. Большую часть уроков во второй половине дня я опасливо держала руку перед животом – на случай, если он выдаст бурчание газов перед моими менее измученными голодом одноклассниками. Я тренировала разум, сосредоточивая его на контролировании звуков в моем животе и на рисе, который ждал меня после школы в потогонной мастерской.

* * *

Как бы ни были плохи обычные школьные дни, короткие были еще хуже. Чаще всего я забывала о них и проводила утро, упиваясь счастливым заблуждением, что вскоре съем обед. Осознание всегда накатывало резко. Моя обувь наливалась свинцом, когда одноклассники вприпрыжку неслись в вестибюль. Я вопила и радовалась вместе со всеми, пусть даже только ради того, чтобы замаскировать голодное рычание в желудке. Казалось, у всех остальных в эти укороченные дни были планы повеселиться и домашние сытные обеды, хотя я уверена, что некоторые так же, как я, тихо страшились раннего окончания учебного дня. Но по большей части мои одноклассники так безудержно трещали о своих грандиозных планах, что часто я испытывала облегчение, дойдя до входной двери. Оттуда они с шумом и топотом устремлялись по улице к своим гостеприимным домам и горячей еде, а я в одиночестве брела к статуе Конфуция на углу Дивижн и Бауэри.

В иные дни Конфуций смотрелся благороднее, чем обычно. Иногда на его плечах красовались кучки голубиных какашек, а порой даже на макушке гордо стоял голубь. Эта статуя вносила в мою жизнь некоторое облегчение. Даже у Конфуция выдался дерьмовый день. Кто я такая, чтобы жаловаться?