Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Часто перед статуей Конфуция были разбросаны хлебные крошки – пиршество для птиц Чайнатауна. Вид хлебных крошек, побуревших от грязи, особенно болезненно воспринимался в короткие школьные дни, когда слюна скапливалась во рту, а желудок принимался глодать самое себя с удвоенной свирепостью.

В короткие дни, проходя мимо статуи, я старалась не смотреть на крошки. Мысленно я разрывалась между бесплатным рисом, ждавшим меня в темной, дурно пахнущей мастерской, и голодной свободой, буйствовавшей вне ее стен. Обычно мне удавалось продержаться всего час, после чего я уступала пещерному притяжению пищи.

У меня был привычный маршрут, которым я шла, прежде чем явиться в мастерскую. Я поворачивала на Кэтрин-стрит, потом на Восточный Бродвей, шагая мимо магазинов. Мне нравилось перебирать сокровища в своем любимом магазине, где продавали канцелярские принадлежности, прикасаясь то к ручкам с символикой Hello Kitty, то к наклейкам с лягушонком Кероппи, мечтая о дне, когда, возможно, удастся взять что‑нибудь из этого домой. Но желудок было легче игнорировать, когда руки и ноги тоже жаловались на жизнь, поэтому я продолжала путь по Восточному Бродвею, надеясь наткнуться на бесплатную раздачу образцов новых или хорошо забытых старых продуктов.

От чайнатаунских пекарен в этом смысле было мало толку, потому что они не держали корзин с бесплатным хлебом, которые мне несколько раз везло обнаружить в белых магазинах. О нет, чайнатаунские пекарни лишь дразнили мои чувства, вызывая еще более обильное слюноотделение. Готовым противоядием от их соблазна служили рыбные запахи с рынков, и я была благодарна за тошнотворную вонь к тому времени, как добиралась до Манхэттенского моста. А больше всего я радовалась, если подходила к какому‑нибудь ресторану как раз в тот момент, когда подручный повара выплескивал на край тротуара коричнево-серую воду из баков. Вид этой грязной мутной реки отгонял голод, скручивавший мой желудок.

Однако иногда случались осечки: порой слякоть и вода напоминали мне только о черном кунжуте и шоколадном молоке. Иногда даже рыбная вонь – от которой белые туристы неизменно морщили свои большие носы – уносила меня обратно в теплое, безопасное место в Чжун-Го, где когда‑то было возможно съесть слишком много и быть слишком сытой.

Как правило, я шла до Пайк-стрит, где оказывалась перед супермаркетом «Гонконг». В удачные дни там случались бесплатные дегустации, и я наслаждалась каждым полученным кусочком. Но иногда эти продукты лишь обостряли голод, делая его злее, и все, что мне оставалось, – это бежать к открытой пасти рисоварки в мастерской, повинуясь диктату холодного пота, выступавшего из моих пор.

В один такой короткий день в супермаркете «Гонконг» не было ни единой бесплатной дегустации, и я пошла дальше по Восточному Бродвею. Вскоре я добралась до Сьюард-парка у станции метро линии F. И там меня поджидал мираж: грузовик с людьми, которые вручали контейнеры с едой старым и не очень старым китайцам, выстроившимся в очередь. Мой нос опознал содержимое контейнеров задолго до того, как это сделали глаза. Аромат жареного риса был таким ярким, что мне пришлось трясущимися пальцами ущипнуть себя.

Я встала в очередь не задумываясь. Только во время ожидания, когда дрожь в руках и ногах проявила себя во всей красе, я начала думать. По мере продвижения людской цепочки, когда из двадцати с чем‑то человек передо мной оставалось сперва пятнадцать, потом десять, я начала щуриться, поглядывая на окно грузовика, пытаясь разглядеть, кто раздает еду.

Они в форме, вот что я увидела.

Они спрашивают удостоверения личности?

Я так не думала, но уверенности быть не могло.

Следует ли мне рисковать?

Что я предъявлю им, если они все же спросят?

Мне нужна была определенность, поэтому я прищурилась еще сильнее. Прищуривалась до тех пор, пока мои глаза не превратились в щелки, а лицо – в карикатуру на мою расу. Я щурилась изо всех сил, еще остававшихся в моем существе. Но по-прежнему была недостаточно уверена.

Я никогда не была достаточно уверена.

И все же продолжала стоять в очереди, и мое тело сцепилось с разумом в рукопашной, войдя в клинч.

Потом передо мной осталось семь человек, а я все еще не была уверена, что меня не поймают.

Всегда иди в другую сторону, когда видишь полицейских, Цянь-Цянь. Голос Ба-Ба наставлял меня повсюду, куда бы я ни шла. Если кто‑то спросит у тебя документы, говори, что не знаешь, говори, что они у твоего ба-ба. Говори, что родилась здесь, что всегда жила в Америке.

Это был не Китай, и я больше не могла полагаться на цвет своей кожи и щербатую улыбку. Я больше не была нормальной: я никогда не должна была об этом забывать.

Шесть человек.

Теперь уже все мое тело присоединилось к рукам, сотрясаясь дрожью, но она не имела ничего общего с голодом.

Пять.