Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Пельмени были четырехчасовым мероприятием того единственного дня, когда Ма-Ма не ходила в мастерскую. В некоторые воскресенья (в зависимости от того, насколько она устала за неделю) мы сидели в задумчивом молчании, мерное движение скалки, в такт нашему дыханию, чередовалось с постукиванием палочек о ржавеющую металлическую миску, в которой лежал фарш для пельменей. В другие дни, когда трудовой неделе не удавалось высосать из ее лица весь свет, Ма-Ма напоминала мне, какими были воскресенья у Лао-Лао.

– Помнишь, Цянь-Цянь? Да-Цзю-Цзю делал сочни, и мы устраивали соревнования: успеем ли закончить заворачивать пельмень до того, как на стол ляжет новый сочень!

В этот момент я как наяву слышала смех, раскаты которого разносились по кухне во время состязания.

– А помнишь, Цянь-Цянь, как ты соревновалась с Лао-Е, кто сможет съесть больше пельменей, и ты съела двадцать штук зараз и не могла даже шевельнуться?

На миг я переставала быть голодной. Я была сыта. Даже пресыщена. Не могла затолкать больше ни крошки ни в одну складочку своего желудка. Я была настолько наполнена, чтобы почти рыгнуть и на миг поверить, что бурчание моего живота – это на самом деле звуки пищеварения.

– И мы садились вместе за кухонный стол и макали пельмени в кисло-сладкий соус – помнишь тот соус? И трапеза длилась часами. Помнишь это, Цянь-Цянь?

Я не помнила, сколько они длились, эти семейные трапезы, но ощущала на языке сладость соуса, его темнота пятнала уголки моих губ. Я помнила вкус зеленого лука и свинины, когда они дробились и смешивались у меня на зубах и проскальзывали в глотку.

Но острее всего я ощущала теплоту, царящую за обеденным столом Лао-Лао, любовь семьи, заключающую меня в свои объятия, пересекающую границы и продолжающую жить сквозь время.

Глава 8Суши

Благодаря тому однокомнатному агентству по трудоустройству у Ма-Ма было много работ: иногда одновременных, иногда быстро сменявших друг друга. Теперь Ма-Ма плакала чаще, а в зависимости от конкретной работы в одни дни больше, чем в другие.

– Я ухожу! – победно объявила она, неожиданно встретив меня после уроков на крыльце школы № 124. В это время ей полагалось отрабатывать смену, убирая со столов в кантонском ресторане на Восточном Бродвее. – Да, я плюнула в тарелку. Ну и что? – возмущалась она, пока мы шли по Дивижн-стрит. – Им подавать посетителям объедки с чужих тарелок можно, а мне плюнуть в еду какому‑то ублюдку нельзя! А они спросили меня, почему я это сделала? Да им на меня плевать!

К тому времени у Ма-Ма вошло в привычку рассказывать мне абсолютно все – и, как на детской площадке в Китае, я легко вошла в роль матушки-наседки. На самом деле, я была просто счастлива быть, как она говорила, ее сяо[57] и шэн, ее маленьким доктором, ее дежурным психотерапевтом.

– Все нормально, Ма-Ма, – успокаивала ее я. – Ты сможешь устроиться на другое место.

– Но как ты думаешь, Цянь-Цянь… мне попробовать пойти в какой‑то другой ресторан?

Она продолжала говорить, не давая мне ни малейшей возможности ответить. И не имело значения, какие у меня могли быть соображения, потому что вначале ей нужно было выговориться.

– Все говорят, что работа в ресторане – самая сладкая, когда дослужишься до официантки и начнешь получать чаевые! Особенно лао-вай, они так много дают! Но я не уверена, что смогу продержаться так долго, Цянь-Цянь. Ты бы видела, как со мной обращаются! Я была преподавателем. Меня публиковали. А теперь это ничего не значит.

Я интуитивно почувствовала, что это еще не конец и, если продолжить слушать, она сможет все выплеснуть и мне удастся ее утихомирить.

– Мандарин – язык китайских интеллектуалов! Пекинцев. Но нет! Все эти здешние кантонцы уверены, что если ты говоришь на мандарине, то ты крестьянка из Фучжоу.

После этих слов я вспомнила, как Джейни назвала мандарин «языком неудачников» и возникшее при этом чувство, будто меня ударили в живот. Но все равно промолчала.

– Я – крестьянка! Вот уж, право! Наш мир воистину перевернулся с ног на голову, правда, Цянь-Цянь?

Я кивнула в знак поддержки, всем видом излучая довольство, которого желала для Ма-Ма. И повела ее на другую сторону улицы, к двери «потогонки», откуда она в ярости ушла несколько дней назад. Она отказалась идти туда.

– Я сказала им, что лучше умру, но ноги моей здесь больше не будет, и я не шутила. Пойдем посмотрим, какое дерьмо найдется для нас сегодня в агентстве.

У Ма-Ма были явные наклонности к мелодраме.

Оказалось, в тот день предлагалась работа в рыбном цеху, производившем суши. Ей предстояло возглавить список наихудших работ Ма-Ма за все наши темные годы, но тогда мы этого не знали. В тот день мы увидели только число после значка доллара, убаюканные соблазнительной – относительно, всегда только относительно – заработной платой и своими мечтами о лучшей жизни. И правда, сказала Ма-Ма, разве может быть хуже?