Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Я не представляла, насколько может быть хуже, еще несколько дней. На следующее утро Ма-Ма отправилась по адресу, нацарапанному на клочке бумаги толстяком, с которым она разговаривала. Это было где‑то в районе Холланд-Туннеля, сказала она мне, в старой необустроенной части Манхэттена. Слишком далеко, чтобы я могла ходить туда пешком после уроков, поэтому Ма-Ма сказала, что мне лучше идти после школы к Ба-Ба, а потом возвращаться домой вместе с ним.

Не работать после уроков, занимаясь только домашними заданиями, казалось мне баловством, даже ленью. Но я была эгоистичной и ленивой, поэтому согласилась.

* * *

Тем временем Ба-Ба ушел с работы в прачечной. Его приятель из Чжун-Го, Лао Бай, начал работать переводчиком и помощником белого адвоката по делам иммигрантов, у которого была контора на Восточном Бродвее. У этого лао-вай были в клиентах только китайцы, и большинство из них вообще не говорили по-английски. Однако адвокат без зазрения совести брал любого клиента, который стучался в его дверь, не важно, был он легальным иммигрантом или нелегальным. Эта уникальная этика приносила ему столько денег, что он не знал, куда их девать, и собирался нанять еще одного помощника. Платить будут хорошо, обещал Лао Бай, а самого адвоката в конторе почти не бывает.

– Да что это за адвокат такой? Та ма де![58] В Мэй-Го почти такой же отстой, как и в Чжун-Го, – и он снова затянулся сигаретой.

Мы шли по Восточному Бродвею с Лао Баем.

– И что теперь? Пусть настоящими гражданами он делает немногих, зато денег у него куры не клюют, – хмыкнул Лао Бай. – И мы вполне можем отрезать себе по куску этого пирога.

Лао Бай обладал моральной гибкостью еще большей, чем его работодатель-адвокат, – качеством, столь свойственным тем, кто полон решимости выжить любой ценой. Ба-Ба рассказывал мне, что много лет назад в Чжун-Го Лао Бай вступил в Коммунистическую партию, распинаясь в своей приверженности ее идеалам, хотя ни на грош не верил ни партии, ни правительству и не имел никакого намерения оставаться в стране. Ба-Ба отказался последовать его примеру, несмотря на давление, которое росло по мере того, как все большее число его друзей становились партийными. Когда я спросила, почему он этого не сделал, Ба-Ба потемнел лицом и ответил, что никогда не забудет коммунистам того, что они с ним сделали. Лучше он будет есть американское дерьмо, чем пировать китайскими фруктами.

Однажды утром Ба-Ба пришел вместе с Лао Баем к узкому коричневому зданию и поднялся по заполненным табачным дымом лестничным пролетам в контору – в одну-единственную комнатку. Это было офисное здание из тех, где для того, чтобы посетить туалет, надо было брать ключ с притороченной к нему длинной деревяшкой, и если ты уединялся там слишком долго, кто‑нибудь обязательно начинал барабанить в дверь. (Я об этом знала, потому что именно там тужилась после уроков, стесняясь делать это в школе, пока женщина, дожидавшаяся в коридоре, не хлопала дверью и не выкрикивала на мандарине специально для меня: «Эта девчонка опять срет!») Летом контору охлаждал один-единственный ржавый напольный вентилятор, а зимой она обогревалась сигаретным дымом и теплым воздухом, выдыхаемым несметным множеством ртов. В комнате были расставлены четыре стола, каждый повернут в свою сторону. Три из них предназначались для помощников, а один, с вечно пустовавшим кожаным креслом, для отсутствующего адвоката.

Третьим помощником была молодая женщина с удивительно круглым и всегда накрашенным лицом. Кожа ее была алебастрово-белой, бледной, как у владельца пса Клиффорда и тех белых детей, которым я уже научилась завидовать. Все называли ее Чжу Сяо Цзе или миз Чжу: по-китайски это слово – омоним и для мисс Пигги (как называл ее Ба-Ба), и миз Перл (так ее мысленно называла я, пока не узнала, что Ба-Ба презирает ее за сильную волю)[59]. И по сей день я помню миз Чжу, самые заметные ее черты: большие глаза, такие же круглые, как лицо; страсть к жареным рыбным котлеткам, которые она каждый день ела за своим столом, наполняя всю комнату запахом вкусного жира; помада цвета бургунди, которую она заново наносила после еды, и язвительные речи, восхищавшие меня больше, чем я тогда была способна осознать, и послужившие мне примером для подражания в будущем.

Миз Чжу была самой гламурной женщиной, какую я видела в те годы, и она была единственной женщиной, которая могла настоять на своем в той конторе – дать отпор Лао Баю, Ба-Ба и толпам мужчин-иммигрантов, стремившихся добраться до ее стола, вставая в очередь, которая иногда змеилась из конторы далеко в коридор.

Приходя после уроков на службу к Ба-Ба, я должна была сидеть на лестнице сразу у входа в контору, в конце коридора. Иногда клиенты миз Чжу ждали своей очереди там вместе со мной. Дымящая сигаретами, жутковатая, интересная публика. Так что даже если не учитывать избавления от работы, я с удовольствием приходила в контору и стремилась поскорее доделать домашнее задание, чтобы упиваться наблюдением за этими людьми.