Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Первую зиму в Мэй-Го мы провели поочередно то окутываемые тьмой, то ободряемые светом. Не успели мы оглянуться, как деревья обнажились, их хрустящее оранжевое одеяние было сброшено на землю, а затем подернулось блестками инея. Лао-Лао начала присылать нам почтой колючие свитера, которые вязала на своем вечном посту перед телевизором. Ее посылки пахли нафталином – запах, который я привыкла связывать с домом Лао-Лао, – и я любила подносить эти свитера к носу и ощущать, как их царапучие щупальца, запахи семьи, карабкались в мои дыхательные пути и вползали в легкие. Иногда посылки от Лао-Лао приходили вскрытыми, надорванными, а затем заклеенными скотчем; письма – с частично вымаранными иероглифами – помятыми. Бока посылок были покрыты оттисками резиновых печатей, указывающими, что они получили одобрение совета по цензуре и им было разрешено покинуть Чжун-Го и прилететь сюда.

Обогреватель в нашей комнате включался нечасто, и, выдыхая, мы видели перед собой пар собственного дыхания. Приходя домой, я забиралась в постель задолго до того, как готова была уснуть. Бодрствуя, мы перекладывали одеяла с обеих кроватей на одну, чтобы было теплее. Перед тем как залезть под них, я натягивала один на другой все свои свитера, а на ноги – все носки. Когда обогреватель включался, от радиатора исходил явственный металлический запах, за которым следовало шипение. Заслышав этот звук, который всегда раздавался лишь поздним вечером, я спешила к радиатору, вытянув вперед руки, и пальцы мои плясали, пока я прыгала с ноги на ногу. Едва ощутив, как тепло начинает распространяться из кончиков пальцев вверх по рукам, я бежала вниз, в кухню, чтобы привести Ма-Ма – ее потребность оттаять после суши-цеха была так отчаянно сильна, что она целыми часами сидела у плиты, снова и снова кипятя в кастрюле воду из-под крана.

– Ма-Ма, Ма-Ма, лай я!

По розовому румянцу на моих щеках и огню в глазах она понимала, что тепло наконец добралось и до нашей маленькой комнатки, и тогда мы неслись вверх по лестнице, точно две белки в беззаботной погоне друг за другом. Забежав внутрь, я притягивала все еще дрожащие руки Ма-Ма к радиатору и расцветала улыбкой.

В такие моменты в глазах Ма-Ма появлялось нечитаемое выражение: и радость, и печаль, и любовь, и отчаяние – все разом. Только глядя на эти сцены через призму взрослости, я вижу в трещинках ее лица сладкую му`ку, какую Ма-Ма, верно, ощущала в эти мгновения. Благодарность за ту малость, которая у нее была. Сердечную боль от того, что ей это нужно. Растерянность при виде того, во что превратилась наша жизнь.

* * *

Посреди одной морозной зимней ночи мы проснулись от глухого удара, писка и нескольких шлепков прямо у двери нашей комнаты. Это было не сухое постукивание тараканьих лапок, к которому мы уже привыкли. Нет, эти звуки издавал какой‑то более крупный, более внушительный объект в коридоре снаружи.

– Тсс. Я пойду.

Ба-Ба взвился в прыжке, вот он уже у окна, а потом у двери. В полосе уличного света я увидела на лице у него выражение, какое он надевал, как маску, чтобы казаться храбрым, тогда как на самом деле был напуган. Я видела его, когда Ба-Ба пошел со мной кататься на колесе обозрения в Пекине: его глаза не смели ни опуститься вниз, ни оглядеться по сторонам, ни посмотреть на меня, зато лицо превратилось в маску храбрости.

Я села в постели, а Ма-Ма подкралась к двери и встала за спиной Ба-Ба. Он отворил скрипнувшую дверь и просунул в щель голову. Поток света, хлынувший затем во все щели, подсказал мне, что он осмелился нажать на выключатель в коридоре. Одновременно с этим раздался писк.

– Э! Ван шэн![60]

Это был усталый голос нашей миниатюрной квартирной хозяйки. Я вскочила и подбежала к родителям, стоявшим у двери, просунув голову между их телами. Хозяйка, дама восьмидесяти с чем‑то лет, стояла на верхней площадке стремянки в шесть ступеней, прислоненной к стене, которая отделяла нашу комнату от коридора. Ее морщинистые руки с цилиндрическими выпирающими венами лежали на контрольной панели обогревателя, на самом верху, там, где стена встречалась с потолком.

– Что вы делаете? Вам помочь? – Ба-Ба сделал пару шажков вперед. Вопросы он задавал вполголоса, чтобы не тревожить наших многочисленных соседей.

– Лоу шан кай да чуан я. Бэби хао цзин ку я![61]

Ее речь, состоявшая из невообразимой смеси мандарина, кантонского и английского – которой, как я теперь понимаю, мешали еще и зубные протезы, – всегда была не вполне внятной, но посреди ночи стала и вовсе неразборчивой.

– О…

Напускная храбрость слетела с лица Ба-Ба. Ее место заняло напускное понимание.

– Мэй ши ле, мэй ши ле.