Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Я не могла позволить себе купить открытку или подарочную карточку, поэтому просто написала на самом пакетике: «Счастливого Рождества, Дженнифер! С любовью, Цянь». До этого момента я была уверена, что словами «с любовью» в Америке подписывают вообще все, но, судя по смешкам и шепоткам в классе, после того как Дженнифер прочла вслух надпись, я была неправа. Мое лицо расцвело душным румянцем, сравнявшись по цвету с поросячье-розовым карандашом, который я по собственной глупости преподнесла в дар. И от каждого слова, которое благородная Дженнифер произнесла, чтобы скрыть свое разочарование, мне становилось только хуже.

Стыд опутал меня силками, угнездился в моем теле и жил там до тех пор, пока я не легла вечером спать, обвив руками плюшевого медвежонка, с которого так и не сняла ярлычки. Он был мой, целиком мой, так же как и унижение того дня.

* * *

Больше всего в Рождество мне нравилась Пятая авеню. Однажды в воскресенье Ма-Ма надела на меня два самых толстых свитера, связанных Лао-Лао, а сверху натянула мою единственную куртку, замотав мне шею и щеки своим единственным кусачим шарфом.

– Я не могу дышать, Ма-Ма, – просипела я в вязаное полотно, чувствуя, как теплое влажное дыхание оседает на подбородке и губах.

– Мы не можем позволить тебе заболеть! Ну, идем.

Ма-Ма повела меня к той же станции метро, что и всегда, но потом мы пересаживались с одной линии на другую, и каждый новый поезд был помечен буквами, числами и цветовой маркировкой, которых я раньше никогда не видела на вагонах.

Когда мы вышли из подземки, я была потрясена, увидев, что солнце уже село. Но я заметила это не сразу, поскольку мы оказались в разливанном море огней. Мы прошли несколько кварталов, двигаясь в толпе настолько плотной, что казалось, будто мы вернулись в Пекин. Потом Ма-Ма подвела меня к основанию ствола самого большого, самого яркого дерева, какое я только видела в своей жизни. Дерево было окружено зданиями, идеальные силуэты которых вырисовывались на фоне вечернего неба. Как и все ему подобные, это дерево было увешано гирляндами, шарами и всевозможными фигурками. Одни светились изнутри, как хэллоуинские украшения, другие были усыпаны блестками, третьи сияли только за счет собственной яркой окраски. Я подошла к одному из украшений, золотому шару, такому сверкающему и огромному, что в нем целиком отразилось мое лицо. Глаза моего отражения сверкнули мне в ответ искрой, которую я носила в своем существе до самого конца вечера.

Ма-Ма еще много чего хотела мне показать и повела меня на широкие улицы с табличками, которые сообщили нам, что мы находимся на Пятой авеню. Это была самая чистая и красивая улица из всех, что я видела в Мэй-Го. Витрины магазинов были просторными и высокими, у дверей стояли мужчины в костюмах – в основном белые, несколько чернокожих, но ни одного китайца. Мы остановились посреди толпы прохожих, любуясь витриной магазина, которую украшали светящиеся гирлянды. Перемигиваясь и вспыхивая, эти огни сообщали, что вот-вот начнется шоу. Я затаила дыхание и ждала, вцепившись в руку Ма-Ма. Краем глаза поймала ее улыбку, когда зазвучала музыка, заполнив всю улицу. Поначалу едва-едва, а потом вдруг все разом загорались новые огни, один огонек рождал другой, тот – третий, и вот они уже расползлись по всему зданию, и каждая лампочка танцевала в такт музыке. И хотя никогда раньше я не слышала этой мелодии, вскоре мы с Ма-Ма уже начали двигаться вместе с покачивавшейся толпой, мягко подрагивая в такт музыке, ощущая вибрировавшую в нас радость. Весь мир танцевал – и мы танцевали. Мы снова обменялись улыбками, и я не могла понять, как так получилось – при всех байках о мощенной золотом Мэй-Го и опасной Мэй-Го, – что никто в Китае не знал об огнях Америки, о том, что они настолько великолепны, что могут остановить нас прямо посреди улицы, посреди нашей жизни и наших забот, посреди толпы незнакомцев, живущих своей жизнью, – все лишь для того, чтобы наполнить музыкой и надеждой.

Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что это был тот самый момент, когда я влюбилась в Америку. Это был первый раз, когда я увидела красоту и блеск этой страны и на самом‑то деле города Нью-Йорка – хотя в то время для меня страна и город значили одно и то же. Огни и радость в толпе в тот вечер показали мне все, чем этот город был и чем мог одарить: лицо Америки, совершенно иное, нежели то, которое мы успели узнать. Наконец‑то имя Прекрасной страны обрело для меня смысл.