Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Подземка была отдельным миром, полным персонажей, выглядевших так, будто над землей им не выжить. Один мужчина неизменно садился в вечерний поезд линии F на станции «Восточный Бродвей», словно предлагая мне в реальности сыграть в «Где Уолли?». Каждый день я старалась непременно найти его на платформе, прежде чем сесть в поезд, а потом держалась на расстоянии, но достаточно близко, чтобы мы всегда оказывались в одном вагоне.

Он был неухоженным – в еще большей степени, чем я, – и носил тренчкот на несколько размеров больше нужного, весь в потеках и пятнах от кофе и грязи. Тело у него было волосатое, и хотя он уже наполовину облысел, оставшиеся на голове волосы все равно ухитрялись непокорно торчать. Он носил солнечные очки, вообще‑то черные, но помутневшие от грязи. Еще у него была ободранная черная прогулочная трость с теннисным мячиком на конце.

Он неизменно усаживался в двухместном ряду в конце вагона. Это не всегда было легко; временами, когда все сиденья были заняты, он стоял, тыкал своей тростью то туда, то сюда и ждал, пока какой‑нибудь добросердечный простофиля не сжалится над ним и не уступит ему место.

Хороший актер.

Усевшись, он всегда ухитрялся засечь ближайшую молодую женщину. Если их оказывалось несколько, он каким‑то сверхъестественным чутьем выбирал самую красивую.

Начиналось всегда одинаково.

– Простите, простите… – делал он жест тростью.

Повисала долгая неловкая пауза, люди жались в стороны, чтобы не мешать его жестикуляции. Некоторые просто переходили в другой конец вагона, но все продолжали молчать.

– Неужели никто не сжалится над старым слепцом?

Увидев его впервые, я почти купилась. Первое, что меня остановило, – моя новообретенная стеснительность. Вторым, разумеется, был голос Ба-Ба, напоминавший мне никому не доверять.

Однако третьим остановившим меня фактором была моя пронырливость. Я всегда подмечала мельчайшие детали – это происходило помимо моей воли. Часто эти детали я интуитивно улавливала раньше, чем их фиксировало мое сознание. Например, я знала – прежде чем понять, что на углу улицы стоит полицейский, – что что‑то не так, что мне следует пойти другим маршрутом. Я словно мониторила свое окружение, даже не замечая этого, и мое тело знало, что ему делать, задолго до того, как мозг успевал переработать всю поступающую информацию. Но Ма-Ма и Ба-Ба часто говорили мне – и в это я наполовину верила, – что я не обладаю обостренной интуицией, что я просто девочка-всезнайка.

Через десять секунд соседства с этим слепым стариком мое тело сказало мне, что он не слеп и что ему нельзя доверять. Он поворачивал голову и направлял якобы незрячие глаза слишком точно и аккуратно. Пусть я и не была слепой, но понимала, что вряд ли это возможно. И я решила не вступать с ним во взаимодействие, а вместо этого сохранять молчание и держаться подальше. В первые несколько раз наблюдать за происходившим было все равно что смотреть телевизор. Бедная красивая жертва – ибо всегда находилась красивая жертва – велась, жалея старого слепца.

Да, здравствуйте, сэр, что вам нужно? У девушки, которую я хорошо помню, были длинные светлые волосы и голубые глаза. Я запомнила ее, поскольку к тому времени уже усвоила, что именно эти черты делали человека красивым. Эти критерии не создавали сложностей, потому что я по-прежнему не могла отличить одну светловолосую голубоглазую женщину от других.

О, благодарю вас, вы так добры, деточка. Пожалуйста, вы не могли бы мне сказать, какая сейчас на улице погода?

Он был слепым. Он не был бесчувственным. Зачем ему нужно было, чтобы кто‑то другой рассказывал, какая на улице погода? Неужели он не выходил на улицу, чтобы добраться до метро? Пусть я и не была слепой, но была совершенно уверена, что даже с закрытыми глазами смогла бы ощутить солнце на своей коже.

Ну, там тепло. Солнечно.

Правда? Тепло? Должно быть, на вас тонкое, струящееся платье.

Каждый раз, когда я наблюдала за ним, он сразу заговаривал о том, во что женщина одета. И в этот момент в глазах бедной красавицы начинала появляться нерешительность.

Ну… да.

Пожалуйста, можно мне пощупать ткань? Чтобы понять, насколько на улице тепло.

В этот момент женщина обычно замолкала и уходила в другой конец вагона.

* * *

Благодаря метро наблюдение за людьми стало для меня занятием инстинктивным. Я быстро усвоила, что в подземных туннелях есть множество ловушек, которые поглотят меня, если я не буду бдительна, если не буду соблюдать дистанцию, если позволю кому‑то встать рядом с собой.

Когда это случилось впервые, я не поняла, на что именно смотрю. Подумала, что это просто толстый, жирный, странный палец торчит из-под пальто. Я сказала себе, что так и есть, но противное болезненное ощущение в животе утверждало иное.