Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Как показывает последнее дело, бояре и царь являлись высшей инстанцией, к которой могли обращаться судьи. В 1686 году яренский воевода представил трудное дело на рассмотрение Новгородской четверти. Человек признался в убийстве, но утверждал, что некто подстрекал его к совершению преступления. Приказ обратился по этому делу к царям-соправителям и царевне Софье, указывая, что и Соборное уложение, и Новоуказные статьи 1669 года предписывают за предумышленное убийство смертную казнь, а последние конкретизируют, что это должно быть отсечение головы. Цари и Софья передали дело боярам, которые решили, что убийцу следует казнить (не сказано, каким способом) там же в Яренске[449].

Но с убийствами судьи проявляли бóльшую осторожность, как мы видим по делу 1655 года в Вильно. Воевода арестовал, допросил и нашел виновными нескольких крестьян, застреливших на дороге его посыльщиков. Он тут же предал смерти трех из них «для устрашения», а об остальных послал запрос в Москву; та приказала их тоже повесить. В делах об убийстве судьи часто стремились получить подтверждение своим решениям у центральной власти. Когда воеводы самостоятельно вели процесс, часто доходя и до пытки, они все результаты расследования отсылали в Москву, чтобы там вынесли окончательный вердикт. Так поступали даже администраторы таких отдаленных мест, как сибирские города, невзирая на инструкции управлять самостоятельно[450]. Это неудивительно: человекоубийство было высшей точкой для судебной системы, если не считать государственных преступлений, а смертная казнь являлась слишком решительной мерой, и, наверное, воеводы были правы, пытаясь спихнуть с себя ответственность. Центральная власть не всегда отклоняла запросы воевод; часто, наоборот, она утверждала свой контроль, беря решение дела в свои руки и требуя от местных управителей отчета об исполнении приговора[451]. Судьи охотно пользовались своей самостоятельностью в делах, требующих телесного наказания, а иногда и смертной казни, но их неуверенность в правомерности применения последней в значительном числе случаев позволяет сделать вывод о наличии некоторой напряженности, характерной для такого типа централизованного государства.

Центральный контроль в делах о наитягчайших преступлениях

Дела о наиболее вопиющих политических и религиозных преступлениях центральная власть обычно брала под свой контроль. Для расследования религиозного инакомыслия она часто направляла специальных сыщиков и целые комиссии, действовавшие через голову местных судей. Центральный контроль заметен и в разбирательствах о «слове и деле», часто вполне невинных случаях оскорбления самодержца, которые, однако, воспринимались со всей серьезностью. Судьям постоянно напоминали о должной последовательности в ведении процесса – устный расспрос, повальный обыск, затем пытка, – часто требуя отчета о первых двух этапах перед переходом к последнему, чтобы получить разрешение на пытку[452]. Некоторые дела по политическим преступлениям демонстрируют, насколько пристально при этом наблюдала за деятельностью местных воевод московская власть. Например, хлыновский воевода (Вятка) в 1651 году доносил, что один вотяк в кабаке «поругался иконе» – «ударил по той иконе рукою». В расспросе тот признал, что совершил эти поступки, будучи пьян. Воеводы послали в Москву запрос, что делать. Новгородская четверть приказала обвиняемого «расспросить накрепко» о его намерениях и о сообщниках, «а не скажет правды, и его пытать»; о результатах отписать в Москву. В то же время сам вотяк бил челом о крещении, скорее всего, чтобы избежать наказания, о чем воеводы также не преминули донести в столицу; ответа в бумагах не содержится. В 1686 году веневский воевода столкнулся с таким происшествием: молодой человек ворвался в тюрьму, избил сторожей и освободил сидельцев. Воевода собрал показания пострадавших и отправил их в Москву. В Разряде посчитали ситуацию настолько тревожной, что велели воеводе соседней Тулы послать людей в Венев на помощь расследованию (отставных тульских детей боярских и подьячих). Во многих делах находятся протоколы допросов, посланные воеводами в центр для определения дальнейших шагов[453]. Поддерживая такую постоянную переписку, центральная власть только и могла контролировать должностных лиц и предотвращать злоупотребления, а также обеспечивать подавление правонарушений политического характера.

Автономия сторон в суде: апелляция и мировое соглашение