Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Источником милости мог быть не только суд – им могли стать сами стороны в процессе. Одно дело, тянувшееся с 1673 по 1676 год, заключалось в том, что два высокородных представителя московских служилых людей, Стрешнев и Толбузин, подрались у придорожного постоялого двора и последний получил серьезное ранение. Однако, уверенный в скором выздоровлении, он подписал мировую запись, в которой снимал со Стрешнева вину в схватке. Тем не менее вскоре Толбузин умер, а его семья стала бить челом об убийстве. Все же, после того как некоторое время продлилось расследование, вдова и брат погибшего подали прошение о мирном урегулировании. В ответ на такую братскую милость суд объявил, что Стрешнев «довелся жестокого наказанья безо всякие пощады», но тут же объявил помилование «для вечного помяновения отца… государева». Сходным образом в деле 1652 года священник в Курске доказывал, что его ложно обвинили в убийстве, держали несколько лет в тюрьме, от чего он совсем обнищал. Теперь, будучи выпущен на свободу, он просил о возврате своего конфискованного имущества. На это царь распорядился, чтобы тот, кому досталось это добро, сам решил, «поступится» он им или нет[479]. Вполне возможно, что семьи пострадавших высказывались за помилование ради возмещения, не упомянутого в документах, но важно, что лексика и риторика их обращений принадлежит области прощения и благодеяния.

Благоволение царя к народу в виде судебного милосердия усиливало образ государства как семьи, в которой отношения правителя и подданных регулируются не правилами общественного порядка, а личными взаимоотношениями, характерными для частной жизни. То, как часто суды прибегали к помилованию, свидетельствует, что в XVII веке существовало определенное единство между порывами к бюрократизации и риторикой общины, объединенной благочестием. Проявление этого единства можно обнаружить даже в том факте, что ни в одном случае предумышленного убийства среди решенных дел приговор не был смягчен: царь был милостив при менее серьезных проступках, но при столкновении с истинным злом использовал все свои права на суверенное насилие. Как мы покажем в главах 8 и 12, реформы Петра I ввели институты и риторику более обезличенной власти и юриспруденции, но при этом не устранили всех внутренних противоречий, присущих в XVII веке даже области уголовного права.

Глава 8. Петровские реформы и уголовное право

Петр I (годы правления 1682–1725) приложил много сил к улучшению российских законов – законность входила в его видение могущественной России, играющей более активную роль в европейской и евразийской геополитике. Его реформы продолжали тенденцию, заданную в 1680–1690-е годы, по консолидации институтов, законодательному регулированию обычной жизни, более рациональной организации судопроизводства. Все мероприятия подавались в рамках европейской риторики «регулярного полицейского государства». По словам Марка Раева, смысл «полицейского государства» – «модернизировать ради модернизации, производство ради производства и „прогресс”, а не прежние трансцендентные и этические цели». Государство времен Петра I должно было быть решительно настроено на перемены и полезно для людей. Что характерно для Polizeistaat[полицейское государство. – Примеч. ред.], Петр правил с помощью указов, издав, по одной оценке, по меньшей мере 3314 законов, касавшихся и самых обыденных дел (запрет рубить корабельные деревья, запрет пускать фейерверки в городах), и фундаментальных институциональных реформ[480]. Поучая элиту, император и его соратники щедро употребляли фразы типа «общее благо», оправдывая свои действия («понеже ничто так ко управлению государства нужно есть, как крепкое хранение прав гражданских») и составляя «толкования»[481]. Скорость и охват перемен мешают нам понять, насколько реформы начала XVIII века продолжали прежние начинания – развивали городские и провинциальные судебные инстанции, укрепляли судебную иерархию, сужали церковно-судебное управление, вводили новые кодексы и законы (1715 год – Артикул воинский, 1720 год – Морской устав и Генеральный регламент), все шире распространяли применение инквизиционного процесса в судопроизводстве, улучшали делопроизводство и архивную систему. При этом нововведения часто опирались на зарубежные образцы, но на деле большинство судебных реформ адаптировалось к существующим институтам и практике.

Изменения в законодательстве и институтах