Прямо в сердце. Как главный символ любви превратился в главный орган кровообращения

Раймон де Вьессен, французский профессор анатомии, в 1706 году опубликовал книгу «Новые открытия о сердце», в которой детально описал анатомию его кровеносных сосудов: коронарных артерий и вен[142]. В «Трактате о структуре сердца и причинах его естественного движения» (1715) Вьессен подробно описал перикард (мешок, внутри которого содержится сердце), ориентацию мышечных волокон (1500 годами ранее Гален выделил три направления), первые клинические проявления стеноза митрального клапана (сужение) и регургитации аортального клапана (подтекание), а также результаты вскрытия тел пациентов с этими проблемами.

Сердце и кровеносная система стали прерогативой врачей и ученых, однако сердечные заболевания продолжали считаться крайне редкими. В «Энциклопедии» (1751) Дени Дидро и Жан Лерон д’Аламбер писали: «Вообще говоря, можно сказать, что болезни сердца встречаются редко». В I веке Плиний Старший писал: «Сердце — это единственный внутренний орган, которого не касаются болезни и который не продлевает страдания». Правда, в эпоху промышленной революции представления о болезнях сердца изменились. В XIX веке врачи поняли, что боли в груди связаны с сердцем и несут в себе смертельную опасность. Они стали более распространенным явлением, поскольку продолжительность жизни людей увеличилась. В Соединенных Штатах до 1800 года она составляла менее 30 лет, но к 1917 году достигла 54 лет (для сравнения: в 2019 году — 79 лет)[143].

Хоть и было признано, что сердце — это орган, подверженный заболеваниям, в литературе, музыке и повседневной жизни оно осталось символом любви. Первые открытки ко Дню святого Валентина появились в 1700-х годах, и на них были сердца.

* * *

В 1733 году Стивен Хейлз, английский священник и ученый, измерил кровяное давление у нескольких видов животных путем введения тонких латунных и стеклянных трубок в артерии и фиксации высоты, до которой поднимался столб крови. В книге «Статистические очерки: гемостатика, или Содержание некоторых гидравлических и гидростатических экспериментов, проведенных на крови и кровеносных сосудах животных» он описал первую процедуру измерения кровяного давления:

«Я приказал привязать живую кобылу так, чтобы она лежала на спине. Она была ростом 14 хэндов и прожила 14 лет. У нее был свищ на холке, и она не была ни слишком тощей, ни слишком полной. Вскрыв левую бедренную артерию приблизительно в трех дюймах от живота, я ввел в нее латунную трубку 1/6 дюйма в диаметре. Затем с помощью второй латунной трубки, свободно входящей в первую, я зафиксировал стеклянную трубку практически такого же диаметра и длиной 9 футов. Затем, когда я убрал лигатуру с артерии, кровь поднялась в трубке на 8 футов и 3 дюйма перпендикулярно выше уровня левого желудочка сердца. Однако она не достигла полной высоты сразу же… Достигнув предельной высоты, она поднималась и опускалась с каждым ударом сердца на 2, 3 или 4 дюйма».

Прошло еще 163 года, прежде чем кровяное давление стало точно и регулярно измеряться у людей.

* * *

Прослушивание сердца практиковали еще в Древнем Египте. Гиппократ описывал, как он прикладывал ухо к груди пациента, чтобы оценить звуки сердца и легких (прямая аускультация)[144]. Он писал, что у одного умирающего пациента услышал звук, напоминающий «кипящий уксус». Это классическое описание того, что сегодня известно как острая застойная сердечная недостаточность. Более чем через 1000 лет Гарвей, также прибегая к прямой аускультации, описал звуки сердца как «два треска водяных мехов, поднимающих воду». Практика прикладывания уха к груди пациента продолжалась до 1816 года, пока Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек (1781–1826) не изобрел стетоскоп[145]

. Он увидел, как дети играют с бревном во дворе Лувра: они прикладывали ухо к одному его концу, в то время как противоположный царапали иголкой. Бревно передавало и усиливало звук царапанья. Лаэннек, всю жизнь игравший на флейте, вдохновился. В трактате «Об опосредованной аускультации» (1819) он пишет:

«В 1816 году ко мне обратилась молодая женщина, имеющая общие симптомы больного сердца. В ее случае перкуссия и прикладывание руки не имели смысла по причине большой упитанности. Поскольку другой, только что упомянутый метод [прямая аускультация] был неприемлем из-за возраста и пола пациентки, я вспомнил простой и хорошо известный факт об акустике… большую отчетливость, с которой мы слышим царапанье булавки по одному концу бревна, приложив ухо к другому. Вспомнив об этом, я незамедлительно скрутил лист бумаги в цилиндр, а затем приложил один его конец к груди пациентки, а второй — к своему уху. Я был немало удивлен и счастлив, обнаружив, что теперь могу воспринимать деятельность сердца гораздо яснее и отчетливее, чем когда-либо был в состоянии сделать с помощью непосредственного прикладывания уха к груди».

* * *