Происхождение языка. Факты, исследования, гипотезы

Однако в любом случае охота вносила свой вклад в расширение поведенческого репертуара и тем самым, наряду с прочими видами деятельности гоминид, становившимися постепенно все более разнообразными, подготавливала почву для развития языка.

Еще один источник разнообразия поведенческих моделей — это овладение огнем и построение жилищ.

Самый первый бесспорно рукотворный костер горел около миллиона лет назад в пещере Вондерверк в Южной Африке: обожженные кости, трещинки от огня на раннеашельских рубилах и пепел растений (судя по температуре, воздействию которой подверглись кости и орудия, сжигалась сухая трава, листья и мелкие ветки) найдены слишком далеко от входа в пещеру, так что огонь не могло занести ветром; к тому же в этой пещере не водились летучие мыши, так что самовозгорание мышиного помета тоже исключается; остается лишь одна возможность: этот огонь зажгли архантропы (другие гоминиды, которые могли жить в то время в Южной Африке, не способны были делать орудия такого типа)^{726}. Умели использовать огонь и архантропы Азии: в китайской пещере Чжоукоудянь обнаружены «обожженные кости и другие свидетельства наличия огня»^{727}, относимые ко времени Homo erectus (порядка 600 тыс. лет назад[48]). Еще более уверенно владел огнем гейдельбергский человек (начиная примерно с 350 тыс. лет назад появляются свидетельства регулярного использования огня^{728}). Он не только осваивал пещеры, но и строил, по некоторым предположениям, каменные жилища с очагами^{729}. Использование огня для приготовления пищи позволяет сэкономить много энергии на пищеварении (так, шимпанзе тратят на пережевывание пищи около 5 часов в день, а современные охотники-собиратели, готовящие пищу на огне, — всего 1 час) и направить эту энергию на поддержание функционирования большого мозга^{730}.

Судя по тому, что Homo heidelbergensis мог жить в умеренном климате (в отличие от архантропов, которые за пределы субтропического пояса не выходили^{731}), у него была какая-то одежда^{732}: пересидеть все холода в доме или выйти зимой на улицу голым в зоне умеренного климата — задача нереальная. Соответственно, расширялся набор доступных виду поведенческих программ.

Весомым свидетельством в пользу существования языка считаются погребения: если люди были способны хоронить покойников, снабжая их припасами для предполагаемого посмертного существования, соблюдая при этом ритуалы, значит, вероятно, их коммуникативная система должна была обладать свойством перемещаемости, иными словами давать возможность говорить о вымышленной (т. е. в любом случае недоступной наблюдению здесь и сейчас) реальности — потустороннем мире. По некоторым данным, первые следы намеренных захоронений усматриваются на стоянках гейдельбергского человека — в Атапуэрке и Петралоне^{734}; в Сима-де-лос-Уэсос, по-видимому, имеет место санитарное погребение: многочисленные кости найдены в глубоком скальном колодце (едва ли столь многие люди упали туда сами; вероятнее, что они были сброшены после смерти сородичами, не желавшими делить свое жилище с покойниками). Но с надежностью засвидетельствованы намеренные погребения только у неандертальцев^{735}, а также, разумеется, у неоантропов, у которых они имелись уже со времен заселения пещер Схул и Кафзех (по крайней мере, небольшие углубления, в которых найдены лежащие в анатомическом положении скелеты, выдолблены намеренно). В пещере Тешик-Таш (Узбекистан) вокруг детского захоронения выставлены рога горного козла. Очень интересно захоронение в пещере Шанидар на севере Ирака: в могиле сохранилась пыльца многих видов растений (вероятно, покойника, известного как Шанидар 4, усыпали цветами)^{737}. Впрочем, даже относительно этих находок высказывались сомнения: некоторые исследователи полагают, что они не являются намеренными погребениями^{738}. Другие исследователи выдвигали гипотезу, согласно которой идея погребальной обрядности могла быть заимствована неандертальцами у неоантропов. Существует и такая точка зрения, что за всеми этими погребениями не стоит никакого ритуала, и тем самым они ничего не говорят о наличии у соответствующего вида знакового поведения^{739}, ведь хоронить мертвых (забрасывая их ветками) могут и бесспорно не имеющие языка слоны^{740}.

Многие авторы связывают с языком так называемые предметы неутилитарного назначения, т. е. такие, применение которых не приносит непосредственной биологической пользы (например, бусы). В книге Л. Б. Вишняцкого^{741} они фигурируют как «свидетельства символизма». Считается, что если люди изготавливают такие предметы, у них должна быть способность к тому, чтобы производить и понимать знаки-символы (и эти предметы либо сами являются символами, либо содержат их), а чтобы эти символы передавать друг другу, нужен полностью развитый язык.