Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Символы свободы, заимствованные у природы, заполняли произведения рабочих писателей: вольные песни птиц за окном фабрики; «вольные птицы», «птицы смелые», свободный полет птиц на фоне темного неба и образы рабочих, парящих как птицы[323]; горные ручьи и вешние воды, которые образуются во время таяния снегов и прокладывают себе путь через ущелья к морскому простору [Самобытник 1912b; Самобытник 1914b: 2]; долгожданное «солнце свободы» [Левицкий 1907: 2]; мимолетная «песня вольная», «метеоры» – «метеором / в глухую бездну упадаем» [Самобытник 1913d]. В романе Бибика «К широкой дороге», посвященном исканиям рабочих, Игнат Пастерняк нередко ищет «истину», глядя на небо, звезды, леса, сопоставляя внутренний и внешний мир. Он даже пытается убедить членов своего конспиративного рабочего кружка в том, что самое главное – «определить не только отношение труда к капиталу, но и отношение человека к природе» [Бибик 1914: 15, 39, 60–61, 82,104,109–110].

Многие из этих образов – и порыв к свободе, вдохновлявший их, – встречаются в поэтической декларации Сергея Ганьшина, в которой он рисует свой идеальный портрет:

Я сын степей, рожденный в поле,Я метеор во тьме людской,Я плеск волны из океана,Я пленник жизни городской.<…>Мне скучно здесь среди унылойБездушно-барственной толпы,Среди нея проклятый город,Я не найду своей тропыОрлом рожденный в вихре бури,Отец мой – ветер, вьюга – мать,Могу-ль я, царь природы, воли,В бездушном городе страдать?

[Ганьшин 1913b]

Подобный апофеоз борьбы за собственное освобождение – мотив, характерный для произведений писателей-рабочих. Освободившегося рабочего эти писатели (включая марксистов) также обычно изображали либо в качестве природного явления, либо в природном окружении, как делает Михаил Герасимов в стихотворении 1914 года, посвященном преображению собственной личности, которое происходит после бега в сумерках по холмам и лесам:

И в этот миг, как витязь древний,Глазами зоркими взглянуЯ на убогие деревниИ на родную ширину.Я оболью степной отвагойМою расслабленную грудьИ, вспенив кровь хмельною брагой,Пойду опять в далекий путь.

[Герасимов 1914g]

Образы природы играли важную роль в рассуждениях рабочих писателей о необходимости положить конец страданиям трудящихся, о стремлении к лучшей, «прекрасной» жизни, о потребности в личной свободе. Эти истины, базовые и самоочевидные, коренились в самой сущности природы и перекликались со взглядами европейских философов Просвещения и романтического натурализма, которые рассматривали природу как первоисточник морального закона. Чтобы открыть этот закон, необходимо просто преодолеть наше отчуждение от природы и научиться слышать ее голос в своей душе. Для таких мыслителей, как Руссо, Кант, Гегель и Шиллер, оказавших огромное влияние на русскую интеллигенцию, природа представлялась доброй силой и со всей определенностью свидетельствовала о том, что человеческий индивид наделен достоинством и правами, что свобода ему необходима, что его воображение и чувство представляют ценность [Taylor 1989: 355–390]. Мы не можем судить о том, в какой степени и какими путями эта интеллектуальная традиция повлияла на рабочих. Мы можем только констатировать, что они разделяли подобные взгляды на личность, чувство, красоту и свободу и потому, как многие писатели, использовали образы природы для выражения своих взглядов.

Выхода нет

Однако настроение многих писателей-рабочих нельзя назвать легким и безоблачным. Они никогда не использовали образы природы только символически, для выражения идей. Ностальгия, мечты о возвращении – пусть даже на воображаемую родину – были вполне реальными и всегда присутствовали в той или иной степени. Ностальгия была приметой времени: мучительное переживание не просто тоски по родине, а невосполнимой утраты, постоянной разлуки с «домом», тоскливое чувство потери характерны для века модерна [Fritzsche 2001:1588; Boym 2001]. Большинство рабочих писателей осознавали, что не могут вырваться из железной клетки города и производства и вернуться к природе. Мир природы, подобно детству, с которым иногда сравнивался, находился не столько в географическом пространстве, сколько в пространстве воображения и часто подвергался искажению под влиянием эмоций или фантазий.