Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Валерьян Плетнев – самый, пожалуй, влиятельный лидер Пролеткульта из бывших рабочих – также свидетельствовал в пользу «коллективистской психологии» рабочих и объяснял ее появление полученным опытом промышленного труда, который убедительно демонстрирует, что сила индивида в том, что он малая часть чего-то большего[209]. Следует уточнить, что в 1921 году ему пришлось признать эту психологию в значительной степени теоретическим конструктом, неприменимым к большинству советских рабочих, которые в ходе испытаний последних лет растеряли прежние воззрения. По его словам, к концу Гражданской войны сознание рабочих масс сводилось к «мечтаниям о пирогах и варенье». Но из подобного обстоятельства делался вывод (парадоксальным образом), что миссия по-настоящему сознательных пролетариев заключается в том, чтобы внедрить в широкие рабочие массы тот «культ коллектива», который должен естественно вырастать из их жизни и исторического становления [Плетнев 1921: 42–43].

Рабочие авторы в своих статьях обычно противопоставляли этот пролетарский коллективизм буржуазному индивидуализму интеллигенции. Поэт Владимир Кириллов в статье 1919 года указывал (следуя общепринятой трактовке), что после революции 1905 года большая часть интеллигенции показала свое истинное лицо, покинув рабочее движение и перейдя на сторону «обывательского индивидуализма и религиозных искательств» [Кириллов 1919:11]. Илья Садофьевв 1920 году с презрением описывал даже поведение радикальной интеллигенции в царских тюрьмах, где «духовная пустота интеллигенции» обнажилась в постоянных «ссорах, неприличных сценах заключенных, индивидуалистической наготе» [Садофьев 1920b: 13–14]. Подобная классово обусловленная критика индивидуализма адресовалась и рабочему классу – той массе рабочих, которые отказались от образа мыслей, предписанного пролетариату. Их идеологическое заблуждение еще более обостряло потребность в том, чтобы сознательные рабочие открыли массам их историческое предназначение. Так, в 1918 году трое пролетарских авторов (Книжник, Озоль-Преднек и А. М.) в своем коллективном сочинении, вслед за Богдановым, призывали Пролеткульт «организовать чувства и бытовые отношения в духе коллективизма», чтобы увеличить «духовную силу» рабочего класса[210].

Культ коллективизма в статьях рабочих подчас принимал крайне экстравагантные формы. Один из авторов Пролеткульта Николай Торба предложил скорее религиозную, чем классовую концепцию пролетарского коллективизма, сочетая элементы христианского учения о любви с мистическими представлениями о безграничной единой личности. История человечества, утверждал он, представляет процесс развития от «животной» морали эгоистического «торжества личности» к «новому – духовному состоянию, где священной целью будет не личный эгоизм, а любовь, т. е. чувство своего “я” в другом». «Новыми героями» новой эры, которые только силой личного примера поведут за собой всех, будут не люди, наделенные физической силой, образованием или талантом, но люди, «наиболее других удаленные от животного эгоизма и животной жадности». Этими героями будущей социалистической культуры станут люди, для которых «другой это то же, что я сам», для которых «чужое горе – это мое горе», «чужая радость – моя радость». Эти новые люди будут чувствовать себя «уже не оторванной единицей, а целым морем, обнимающим все окружающие души» [Торба 1920: 16–17].