Пролетарское воображение. Личность, модерность, сакральное в России, 1910–1925

Столь откровенное отрицание самого понятия автономного внутреннего «я» – понятия, которое служит основой представлений о идентичности и морали в западной культуре модерна [Taylor 1989][211], – постоянно встречалось у многих пролетарских писателей в первые послереволюционные годы. Андрей Платонов ближе всех подошел к открытому признанию, что пролетарский подход к личности означает отход от европейской традиции. В статьях, написанных во время Гражданской войны для советских и коммунистических газет Воронежа, Платонов заявлял, что большевистская революция – это не западноевропейская революция, а «восстание Востока»[212]. Этот «восточный идеал» в какой-то мере находит отражение в особом значении, которое придается смерти в революционной борьбе, но, скорее всего, Платонов продолжает дореволюционные размышления о коллективном бессмертии, высказанные такими русскими социалистами, как Богданов, Луначарский, Горький. Революционеры, утверждал Платонов, не должны трепетать даже перед лицом индивидуальной смерти, ибо, умирая, они отдают свою «лучшую кровь живому сердцу революции. Привет же погибающим и погибшим, привет смерти, рождающей новую высшую жизнь!»[213]Подобно другим авторам, Платонов предсказывал рождение из революции нового общества, в котором отдельные личности растворятся в море душ, в котором «человечество идет к синтезу личностей и в характере, и в телесности», и в результате наступит «время, и оно близко, когда один человек скажет другому: “Я не знаю ни тебя, ни себя – я знаю всех. Я живу, когда живут все, один – умираю. Если ударят тебя, то больно мне. Я потерял себя, но приобрел всех”»[214].

В художественных произведениях, написанных после Октября, авторы-рабочие часто развивали подобные концепции личности и коллектива. Как отмечают литературоведы, «мы» стало главной темой левой пролетарской литературы. Одни произведения представляли простую декларацию коллективизма, оформленную посредством рифмы и ритма, как, например, в стихах Леонтия Котомки «Мой кумир коллектив» [Котомка 1919:10]. В большинстве же произведений авторы пытались определить контуры этого идеального «мы». В рассказе Грошика (С. Копейкина), опубликованном в журнале Пролеткульта в 1919 году, подробно описан этот идеал – в его соотношении с культурной сущностью различных классов общества – от лица честного, имеющего культурные запросы рабочего-металлиста, активного члена профсоюза. Молодого рабочего отрывает от чтения книги физически и нравственно распущенный сын его хозяйки. Между ними завязывается спор об экзистенциальных вопросах. Хозяйский сынок заявляет, что у человека в жизни есть только два пути: превратиться в заурядного «обывателя» («вы смешаетесь с толпой, и она вас окончательно проглотит»), или, как поступает он сам, сознательно перейти в «отбросы человечества», стать изгоем и «ходячим протестом». Он признает, что есть еще и третий путь – стать вождем, но эта роль предназначена только для «очень сильных людей», «способных овладеть умами масс». В ответ на это декадентское ницшеанство рабочий-активист гордо заявляет, что сам он не является ни обывателем, ни вождем, ни ходячим протестом: «Я вполне удовлетворяюсь ролью незначительного рычага, помогающего общей работе» [Грошик 1919: 4–7].

Однако гораздо чаще рабочие писатели (особенно поэты) видели трансцендентное начало коллективизма и пытались показать, насколько в действительности всеобъемлющим является это «мы». Пролетарское «мы» из популярного одноименного стихотворения Владимира Кириллова, впервые опубликованного в 1918 году в журнале Петроградского Пролеткульта «Грядущее», воплощало в себе «Божество, и Судью, и Закон» [Кириллов 1918с: 4]. «Мы» из стихотворения Михаила Герасимова с тем же названием, опубликованного в 1918 году в сборнике Московского Пролеткульта, охватывало все времена и пространства:

Нет меры гордому дерзанью:Мы – Вагнер, Винчи, ТицианМы клали камни ПарфенонаИ исполинских пирамид.Всех Сфинксов, храмов, ПантеоновЗвенящий высекли гранит.Не нам ли на горе Синая,В неопалимой купине,Как солнце, Красный стяг, сияя,Явился в буре и огне!

[Герасимов 1918р: 19–20]