Пруст и кальмар. Нейробиология чтения

Однако, если испытывающему затруднения маленькому читателю повезет – очень повезет, – на его пути встретится кто-то, кто поможет ему открыть в себе «неожиданный талант». Джеки Стюарт говорил, что если бы он вовремя не понял, что может гонять на машинах, то обязательно «попал бы в тюрьму или с ним случилось бы что-нибудь похуже», потому что еще он научился стрелять из пистолета. Только значительно позднее, уже после того, как двум его сыновьям был поставлен диагноз «дислексия», он начал понимать собственные проблемы в детстве. Он поклялся, что его сыновья никогда не будут чувствовать то унижение, что чувствовал он. Еще одна часто повторяющаяся деталь – это поздняя диагностика. Только после того, как дислексия была диагностирована у их детей, о собственной дислексии узнали финансист Чарльз Шваб, писатель Джон Ирвинг и судебный адвокат Дэвид Буа. Расселл Косби обнаружил у себя это расстройство, после того как педагог и специалист по дислексии Кэролин Оливье поставила такой диагноз его племяннику, сыну актера Билла Косби, в колледже.

У такой истории бывает счастливый конец. Исключенный из нескольких школ, Пол Орфала впоследствии стал основателем Kinko’s, испытывавшие трудности с чтением Дэвид Нидлман и Джон Чемберс стали исполнительными директорами JetBlue и CISCO соответственно. Но счастливый конец бывает не всегда. Больше всего меня и моих коллег приводит в отчаяние осознание, что этого цикла неудач вполне можно избежать. Теперь уже мы знаем, как идентифицировать большинство детей, которые, возможно, будут испытывать затруднения в овладении чтением, задолго до того, как они начнут испытывать неудачи, губительные для их психики. Если дети в течение нескольких лет разбивают лбы об эту стену неудач, шрамы часто остаются на всю жизнь. Джеки Стюарт признался, что, будучи уже взрослым, всегда продолжал чувствовать себя ущербным, независимо от количества завоеванных призов и количества машин и самолетов, которыми он владел. Слишком долгими были его школьные унижения. И хотя его история – это история противостояния, в то же время это рассказ об ужасных и длительных последствиях подавления в детстве.

Исследование того, почему в некоторых случаях мозг не может овладеть письменным языком, дает нам новое понимание его работы, наподобие того как центральная нервная система кальмара, который не может научиться плавать быстро, учит нас тому, что необходимо для плавания. И наоборот: понимание развития мозга при чтении проливает новый свет на дислексию. В процессе изучения обоих феноменов мы получаем возможность более широко взглянуть на эволюцию интеллекта: увидеть, что чтение как культурное изобретение – это лишь одно проявление феноменального потенциала мозга.

Приступая к исследованию дислексии, мы сразу же обнаружим, что это, в сущности, непростое и не очень приятное занятие. Изучение этого вопроса осложняется наличием по меньшей мере трех групп затрудняющих поиск истины факторов: сложностью и количеством условий, необходимых для формирования мозга, умеющего читать; необходимостью задействовать множество различных дисциплин; а также приводящим в недоумение несоответствием между исключительными достоинствами и обескураживающими слабостями людей с дислексией. История дислексии отражает все эти сложности. Она также отражает множество изменений в истории нашего интеллекта и в обществе за последние 100 лет, таких как лингвистическая революция Хомского и влияние социального класса на диагностику дислексии. Печальная ирония заключается в том, что не существует единого, общепринятого определения дислексии (согласно Британскому психологическому обществу, «дислексия проявляется, когда правильное и беглое чтение слов и/или правописание развивается не до конца или с большими трудностями» [54] [4]), нет и единого мнения по многим, связанным с этой проблемой вопросам [5]. Ряд исследователей вообще избегают термина «дислексия» и используют более общие описания, такие как «расстройства чтения» или «расстройства научения». И, несмотря на то что Платон и древние греки знали об этом явлении, некоторые до сих пор считают, что дислексии не существует. Я предпочитаю привычный термин «дислексия», но в конце концов не важно, как мы назовем неспособность мозга овладеть чтением и правописанием, если поймем интереснейшие озарения, которые в ней таятся, и ожидающие нас трагические последствия, если мы не будем уделять этому внимание.

Дело, требующее огромных усилий