Пруст и кальмар. Нейробиология чтения

Своим великолепным английским с немецким акцентом австрийский психолог Хайнц Виммер [69] напоминает Генри Киссинджера, когда описывает различия в том, как дислексия проявляет себя в немецкой, голландской и других орфографиях. В зависимости от того, что выходит на первый план в любом конкретном языке (беглость в немецком, зрительная пространственная память в китайском, фонологические навыки в английском), дислексия будет поворачиваться к нам разными сторонами. Эти стороны будут связаны с разными предвестниками нарушений чтения. Как мы видели в описании эволюции умеющего читать мозга, разные системы письма немного по-разному используют основные структуры, задействованные в нейронной сети чтения [70]. Следовательно, не случайно дислексия в Китае имеет несколько иную природу, чем в США. Исследователи в Гонконге обнаружили несколько подтипов детей с дислексией, говорящих на китайском языке, которые очень похожи на описанный нами подтип двойного дефицита, а также дополнительный подтип с главным дефицитом, связанным (что неудивительно) с орфографическими процессами [71].

Среди носителей испанского языка исследователи в Мадриде обнаружили подтипы, схожие с подтипом двойного дефицита, но с одним поразительным отличием: у большинства читателей с дислексией понимание оказалось затронуто в меньшей степени, чем у носителей английского языка с подобными серьезными нарушениями [72]. Подобные данные получены и для иврита [73]. При сравнении носителей иврита и носителей английского языка, тщательно отобранных по совпадению всех параметров, исследователи из Хайфы обнаружили, что понимание в меньшей степени было нарушено у читателей на иврите. Похоже, что более быстрое декодирование в испанском языке и иврите оставляет больше времени на понимание, чем в случае с английским.

Из результатов этих межъязыковых исследований следует, что конкретные эмфазы системы письма влияют на то, какие нарушения могут произойти. Когда в овладении чтением более важную роль играют фонологические навыки, как это происходит в менее правильных языках, таких как английский и французский, осознание фонем и декодирование часто неадекватны – и это надежный предвестник дислексии. Когда эти навыки играют не столь доминантную роль в чтении (в прозрачных орфографиях, таких как немецкая, и в более логографических системах письма), скорость обработки становится более сильным диагностическим показателем производительности чтения, а беглость чтения и вопросы понимания доминируют в определении профиля дислексии. В таких более прозрачных языках, как испанский, немецкий, финский, голландский, греческий и итальянский, ребенок с дислексией испытывает меньше проблем с декодированием слов и больше – с беглым чтением связного текста и с его свободным пониманием [74].

Кумулятивные исследования, проводимые на протяжении ста лет и организованные в соответствии с принципами устройства мозга для овладения чтением и на материале разных диалектов и разных языков, дают нам очень важную картину умеющего читать мозга. Они выводят нас за рамки того, что мы узнали из истории эволюции систем письма и овладения ребенком навыком чтения. Они показывают, что значение в чтении имеет все: мельчайшие детекторы деталей в зрительных и слуховых процессах, различное количество времени, необходимого для соединения разных процессов в разных системах письма, вопросы о том, какие конкретные процессы происходят в каждом полушарии.

Вооруженные всеми этими знаниями, исследователи XXI века ставят вопрос по-иному: не основываются ли находки в сложной истории дислексии в конечном итоге на весьма ограниченном наборе генов, которые управляют развитием более старых структур и их способностью продуктивно работать вместе? Эти гипотезы, которые будут обсуждаться в главе 8, могут в итоге привести к синтезу всех четырех гипотез, где несколько необычных генов вызывают несколько аберрантных моделей нейронного развития структур, необходимых для чтения. А это ведет к созданию новых, менее эффективных нейронных сетей, которые никогда не были предназначены для чтения.

Загадка века

Сто лет назад почти никто не знал, что существует дислексия. Примерно в то время мой дедушка пришел, толкая свою тачку, в Индиану и основал небольшую экономическую империю. Как описано в одной из историй Южной Индианы XIX века, он отправлял в Англию миллионы фунтов стерлингов, несмотря на очень интересную характеристику: «Говорят, мистер Бекман не умел ни читать, ни писать. Вместо цифр он использовал столько черточек, сколько единиц было в его счетах. Иногда он использовал цифры, но, делая это, он путался, так что 10 становилось 01» [75]. Мне никогда не узнать, что думал мой предок относительно своей неспособности читать и тенденции переставлять цифры в числе, но даю голову на отсечение, что были такие моменты, когда он чувствовал себя почти как Джеки Стюарт – расстроенным и униженным, несмотря на весь материальный успех.