Путешествие в пушкинский Петербург

На стороне сил разума и справедливости выступили несколько десятков молодых офицеров, несколько поэтов, на их стороне была поддержка солдатской массы и огромной части столичного населения. На стороне самодержавия и рабства оказалось большинство гвардейского офицерства, весь генералитет, все высшие сановники столицы и империи. Им помогали солдатская привычка беспрекословно подчиняться команде, извечный страх солдат перед офицерами. И наконец, боязнь дворян-революционеров действовать слишком резко, боязнь выпустить движение из-под контроля…

На этот раз царизм победил, восставших ждала расправа. Пятерых членов тайного общества казнили на кронверке Петропавловской крепости. Другим уготованы были тюремные казематы, сибирская каторга, солдатчина на Кавказе.

Но пророческими оказались слова Рылеева. «Мы начнем, – говорил он Николаю Бестужеву. – Я уверен, что погибнем, но пример останется». Действительно, сразу после поражения декабристов в недрах русского общества зарождается стремление продолжить их борьбу.

…Известно, что на прямой вопрос Николая I, где бы он был, если бы 14 декабря оказался в столице, Пушкин ответил, что был бы там, где все его друзья, – на Сенатской площади, в рядах восставших.

Глава девятнадцатая «Вечер у Жуковского… У Одоевского… у Карамзиной…»

В дневнике Пушкина середины 1830-х годов часто встречаются записи о посещении литературных вечеров: «Вечер у Жуковского… У Одоевского… У Карамзиной…»

Если до 14 декабря 1825 года литературные собрания были лишь одним из многих проявлений тогдашней общественной жизни, то после восстания на Сенатской площади именно литературные салоны и кружки стали средоточием уцелевших общественных сил.

Конечно, дружеские кружки и общества возникали и за пределами литературной среды. Тут можно вспомнить раскрытое полицией Общество братьев Критских – наивных юношей, которые мечтали продолжить дело декабристов и прочили в руководители заговора не кого иного, как Пушкина. Или союз молодых офицеров – Кружок шестнадцати, членом которого был двадцатилетний Лермонтов.

Однако общественный протест в то время мог прозвучать только в литературе. И потому-то власти, неусыпно следя за всеми петербуржцами, особенно пристально наблюдали за литераторами.

Осенью 1827 года управляющий делами Третьего отделения М. Я. фон Фок составил для своего шефа А. X. Бенкендорфа записку «О начале собраний литературных». Во вступлении к ней говорилось: «После несчастного происшествия 14 декабря, в котором замешаны были некоторые люди, занимавшиеся словесностью, петербургские литераторы не только перестали собираться в дружеские кружки, как то было прежде, но и не стали ходить в привилегированные литературные общества, уничтожившиеся без всякого повеления правительства. Нелепое мнение, что государь император не любит просвещения, было общим между литераторами, которые при сем жаловались на цензурный устав и на исключение литературных обществ из адрес-календаря по повелению министра просвещения. Литераторы даже избегали быть вместе и, только встречаясь мимоходом, изъявляли сожаление об упадке словесности…»

Далее фон Фок уведомлял шефа жандармов, что теперь литературные собрания в столице как будто возобновляются. Такой вывод он сделал на основании сведений, полученных от осведомителей. А среди них были люди, имевшие к литературе прямое отношение: драматург Висковатов, романист Бошняк, журналист Булгарин. Свою записку фон Фок заканчивал многозначительной фразой: «Если литераторы станут собираться, то на сие будет обращено особенное внимание…»