Пути к славе. Российская империя и Черноморские проливы в начале XX века

Но как только флот союзников приступил к активным действиям в Дарданеллах, Россия затребовала более обширных и конкретных шагов навстречу, настаивая на полном неучастии Греции в нападении, скорый успех которого в конце февраля и начале марта представлялся весьма вероятным. Несмотря на январские заверения греческого правительства в признании главенства русских интересов в регионе, в конце февраля посол в Афинах Э. П. Демидов сообщал, что греки весьма возбуждены попытками союзников прорваться через Дарданеллы и видят в своем участии средство к воплощению собственных исторических чаяний[577]. Именно эти чаяния более всего волновали Сазонова, отвечавшего Демидову: «…ни при каких условиях мы не можем допустить участия греческих войск во вступлении союзных войск в Константинополь»[578]. Позиция министра становилась все более категоричной, и по мере ужесточения русских требований росла досада в союзниках. 4 марта Грей попытался убедить Бенкендорфа, что греческие войска могут сыграть важную роль в морских операциях против Турции, и напомнил послу о чрезвычайной важности успеха в Дарданеллах в отношении прочих нейтральных государств[579]. Отметив, что еще не осведомлен о мнении англичан, 4 марта Делькассе подчеркнул, что раз Греция может внести посильный вклад в общие военные усилия, то не стоит чинить ей в том препон[580]. А 6 марта, уже сверившись с позицией Британии, французский министр положительно утверждал, что помощь Греции в Дарданелльской кампании оказалась бы весьма полезной и отказываться от нее не следует. Он вновь заверил Сазонова, что по окончании войны лишь Франция, Великобритания и Россия будут принимать все наиболее значимые решения, вроде определения судьбы Константинополя и проливов[581]. Князь Трубецкой полагал, что слишком опасаться участия Греции в кампании не стоит, и отмечал, что Афины тогда должны будут дать письменное ручательство в отказе от каких-либо территориальных претензий в районе проливов и Мраморного моря[582].

Тогда Сазонов несколько смягчил позицию, определив основания, на которых он готов был позволить греческим войскам содействовать союзным. Совместно с Бьюкененом 6 марта министр изложил русские условия: во-первых, «греческое правительство [должно было] добровольно предложи [ть] свое содействие, а не было к тому приглашено союзными державами»; во-вторых, «Греции [будет] дано ясно понять, что, каковы бы ни были результаты операций в проливах, она не получит территориальных вознаграждений ни в южной Фракии, ни вблизи проливов»; в-третьих, «ее действия [будут] ограничены теми местностями, каковые будут предуказаны начальниками союзных сил»; и, в-четвертых, «греческая армия ни при каких обстоятельствах не вступ[ит] в Константинополь». Сазонов выразил надежду, что всякая деятельность Греции будет ограничена областью вокруг Смирны, но подчеркнул, что не желает лишить союзные войска помощи, коль скоро правительство его величества считает таковую полезной[583].

Вопрос еще более усложнился с отставкой греческого правительства 6 марта. Его глава и министр иностранных дел Элефтериос Венизелос истово жаждал вступления в войну на стороне Тройственной Антанты, до того как союзникам удастся самим, без греческой помощи, форсировать Дарданеллы; однако же столкнулся с оппозицией в лице как нейтральных групп, так и прогерманской партии, куда входила и сестра кайзера Вильгельма II королева София, супруга короля Константина[584]. 6 марта Венизелос предъявил королю ультиматум: принять положительное решение об участии Греции в войне – в противном случае он и его кабинет подают в отставку Угроза была весомой: Венизелос пользовался популярностью в народе, а его соратники – большинством в парламенте страны. Тем не менее король ответил отказом, и правительство Венизелоса ушло в отставку; на смену ему был назначен более нейтральный кабинет[585].

Британское правительство продолжало настаивать на том, что греки могут внести ценный вклад в успех общего нападения на Турцию, и Сазонов – с прежними оговорками – согласился[586]. Однако в середине апреля греческое правительство выдвинуло требования, совершенно неприемлемые для России, а как следствие, и для Англии с Францией; среди прочего греки настаивали на интернационализации Константинополя и дозволении греческому королевичу или даже самому правящему монарху войти в город во главе своих войск[587]. Подобные требования союзники, и прежде всего Россия, принимать были не намерены, расценивая их сугубо как проявление «греческой мегаломании»[588]. В любом случае Афины получили отказ, и греки до 1917 года оставались в стороне.