Радужное тело и воскресение. Духовное достижение, растворение материального тела и случай Кхенпо Ачо

Поскольку многие современные либеральные христиане не верят в буквальное воскресение мёртвых, размышления о значении радужного тела для современных буддистов и христиан обладают по меньшей мере некоторой пастырской ценностью. В конце концов, средневековую проблему, связанную с необходимостью восстановления той же телесной субстанции при воскресении из мёртвых, по всей видимости, странным образом решает понимание радужного тела в дзогчен. Реальное тело йогина преобразуется в «сущность» элементов без всякой утраты идентичности в той мере, в какой понятия «личности» и «идентичности» можно применять в недвойственных индо-тибетских традициях. На мой взгляд, это отлично показывает, как совершенно чуждая метафизическая традиция может убедительнее поддерживать христианское учение, чем эллинистическая философия, которую традиционно применяют в христианском богословии. Глубокая обеспокоенность сохранением «тех же» частей тела возникла из-за споров о самотождественности, субстанции, природе и изменении в аристотелевской метафизике. Как и в самой ранней библейской традиции, в сирийском восточном христианстве и тантрическом буддизме человек входит в духовную жизнь в своей целостности. Для этих традиций дуализм тела и души – формулировка философских дистинкций, которые не исключают целостности мистического опыта и его единого субъекта. Традиции сирийского христианства, хотя их глубоко пропитывает эллинистическое богословие, которое наделило их идентичностью, хранили верность старой библейской антропологии. Возможно, из-за подобного предпочтения деятельной воплощённости – как человеческой, так и божественной – эта необычная ветвь христианства смогла оставить заметный след в Центральной и Восточной Азии, как я собираюсь продемонстрировать ниже. Вместо того чтобы делать акцент на неизменной, вечной субстанции божественного, как в эллинистическом богословии, сирийское христианство благоговело перед энергичным присутствием триединого Бога в истории спасения человека, как коллективного, так и индивидуального. Христианские мистики Сиро-персидской церкви встретились со среднеазиатскими буддистами именно в тот момент, когда буддисты усваивали новые, более динамичные формы богословия от индийских йогинов-шиваитов в форме тантризма. Именно из этого процесса в тибетском буддизме как особый подход возник дзогчен. Наша задача состоит в том, чтобы узнать больше об обоих участниках этой беседы в интересующий нас период – беседы, которая имела место задолго до событий, изложенных в главе 2.

С научной, материалистической точки зрения любые утверждения о жизни после смерти, воскресении тел или радужном теле / теле света – в лучшем случае художественные проявления потребности человека в психологическом примирении со смертью посредством культурных и символических форм. Эти формы и сопутствующую им литературу не следует толковать буквально. Смерть – нечто окончательное; сознание не может сохраняться без живого биологического (или, возможно, кибернетического) организма. Исследования сознания, похоже, напряжённо движутся в сторону отрицания всякой нематериальной основы психических явлений любого рода. Даже представители научного сообщества с самыми прогрессивными взглядами, которые защищают гипотезу о самоорганизации изначальных структур жизни на этой планете, похоже, поддерживают эту позицию: нет структуры – нет явления. И традиционное христианство, и тантрический буддизм противостоят этой редукционистской точке зрения, настаивая, что нематериальные черты должны входить в их всеобъемлющее видение реальности, в том числе жизнь после смерти. Чтобы понять традиционные взгляды религий на жизнь после смерти, нельзя ограничиваться теми способами, которые выбирает наука для описания объекта своего исследования. Требуется разработать совершенно иные методы исследования, часть которых неизбежно выходит за пределы сугубо материалистического мировоззрения.