Ранние кинотексты, 2000–2006

Таким образом, хотя «Полковник Блимп» является, скорее, неофициальным прологом «крестового похода против материализма», чем его полновесным открытием, Пауэлл и Прессбургер уже здесь выдвигают идею о том, что природа киноязыка по своему происхождению и основным функциям во многом родственна природе сознания и, как следствие, тяготеет к области субъективного восприятия. При ближайшем рассмотрении (картина не просто располагает к повторному просмотру, но взывает к нему) можно заметить, что воспоминания, составляющие драматургический каркас, функционируют сообразно механизмам воображения или сновидений, возникая в памяти главного героя до некоторой степени самопроизвольно. Это сближает размышления авторов фильма с теорией памяти Бергсона, что, учитывая изначальное сопряжение памяти и длительности в общей концепции философа, неудивительно: взаимосвязь заключается в том, что длительность обнаруживает себя в памяти, так как именно в памяти прошлое продолжает существовать в настоящем, а значит, не является по отношению к нему внеположным и смешано с ним в единстве сознания. В работе «Материя и память» Бергсон рассматривает отношения разума и материи, сферой пересечения которых для него выступает память — сила, от материи не зависимая и позволяющая войти в соприкосновение с духом. Разделяя две формы восприятия прошлого — в виде утилизирующих его двигательных механизмов и в виде индивидуальных образов, которые регистрируют все события нашей повседневной жизни по мере того, как они развертываются во времени, — философ отдает предпочтение самопроизвольному воспроизведению перед усилием воли, воображению перед припоминанием выученного урока, представлению перед действием и, в конечном итоге, интуиции перед интеллектом. Последнее особенно характерно для психологического портрета полковника Блимпа, отдаленным прототипом которого был популярный карикатурный персонаж, синоним ограниченности и скудоумия: в картине Пауэлла и Прессбургера его недальновидность, неспособность ориентироваться в стремительно изменившейся реальности Второй мировой войны, с одной стороны, является следствием чересчур богатого воображения, с другой, компенсируется им. Бергсон приводит в качестве пояснительного примера своей теории существенное отличие между непроизвольно возникающим представлением конкретного чтения, отложившимся в памяти, и повторением заученного урока, и рассматривает обе формы воспоминаний относительно категории времени. Если представлению, выходящему на свет из подсобного помещения памяти под воздействием интуиции духа, можно сообщить ту или иную длительность, охватить его сразу, как охватывают взглядом статическое произведение искусства, то механизм припоминания требует определенного интервала времени, необходимого для произнесения соответственных слов, а, следовательно, является действием, а не представлением. Истинная память, по Бергсону, не включает в себя рационального осознания прошедших событий, теоретически она способна повторить стихотворение без необходимости сознательного возвращения к тем конкретным случаям, когда оно было прочитано, повторения когда-то заученного материала. Подобная память представлена воспоминаниями бесконечного числа мельчайших инцидентов, которые не похожи на другие и неизменно связаны с определенной датой, свое место и свою дату она фиксирует за каждым фактом нашей биографии, не пренебрегая никакими подробностями. Она не имеет ничего общего с привычкой, так как каждое из событий произошло только однажды и произвело впечатление сразу, и, в отличие от привычки, лишена мыслей о пользе или практическом применении вообще, запоминая в силу естественной необходимости. Бергсон замечает, что, находясь в оппозиции механической памяти — более естественной форме, которую, по его мнению, зачастую именуют «памятью» без должных оснований, истинная память противопоставлена действию, регрессивна в своем тяготении к прошлому и встречает сопротивление привычки, склоняющей к настоящему. Вероятно, именно здесь и кроется ключ к пониманию внутреннего конфликта полковника Блимпа, безнадежно застрявшего в идеальном мире воспоминаний: первая форма памяти выражена в его характере в максимальной степени, тогда как вторая безнадежно атрофирована. Бергсон пишет, что прошлое есть только идея, а настоящее — идео-двигатель, и чтобы вызвать прошлое в виде образов, необходимо уметь отвлекаться от настоящего действия и придавать ценность бесполезному опыту, это не воля к запоминанию, а воля к грезам. Мечтательность Блимпа исключает мысли о практической пользе воспоминаний, герой доверяется спонтанному нраву памяти воображения и, будучи не приспособленным к тому, чтобы заучивать однажды полученный урок, вынужден проходить его снова и снова. Британская традиция доблестных поражений, кажется, еще не знала подобной метафизической трактовки.