Ранние кинотексты, 2000–2006

Пауэлл и Прессбургер стирают грань между реальностью и сновидением с помощью цветовой стилизации, снимая, вопреки ожиданиям, внешний материальный мир в роскошном «Техниколоре», а потусторонний — в сдержанном черно-белом изображении. Хроникальная достоверность, сообщенная второму, ставит под сомнение объективность первого, и без того сотрясенную неправдоподобной колористической гаммой, и, как следствие, нарушает ориентацию Питера в происходящем. Являются ли события проекцией воображения пациента нейрохирургической клиники, которому снится, что он умер и попал на небеса, или же проекцией воспоминания погибшего летчика, которому снится, что он не умер и находится на операционном столе? Дилемма, разумеется, отсылает к знаменитому сну Чжуаньцзы о мотыльке — одному из любимых примеров Борхеса, который исполняет в данном исследовании особую роль. В «Новом опровержении времени», написанном задолго до «Вопроса жизни и смерти», но вышедшем в печать годом позже, аргентинский писатель сожалеет о задержке в публикации данного эссе, так как, увидев свет лишь во второй половине 1940-х, оно, вероятнее всего, останется «запоздалым доведением до абсурда» идей Анри Бергсона. Пользуясь инструментарием субъективистской философии, и, в частности, доводами Беркли в защиту идеализма против материи, Борхес обращает их против времени, отрицая единую протяженность, связующую все события в неразрывную цепь. Его основной вывод заключается в том, что одного повторяющегося мгновения хватает для того, чтобы объявить всю мировую историю несуществующей, другими словами, если признать, что любое состояние ума самодостаточно, и его привязка к тому или иному обстоятельству — домысел, то не существует и оснований привязывать это состояние и к какому-то конкретному месту во времени, а значит, вне каждого отдельного мига времени не существует. Аргументация Борхеса построена на прецеденте с повторяющимся сном о Кубла Хане, который он рассматривал в сборнике «Новые расследования». Описывая случай с английским поэтом Сэмюэлом Колриджем, которому приснилась поэма о великолепном дворце, писатель приводит доказательства того, что Колриджу, вероятнее всего, не могло быть известно о том, что монгольский император, построивший дворец Кубла Хан пятью столетиями ранее, также первоначально увидел этот образ во сне. Оставляя возможность рационального объяснения, Борхес высказывает предположение, что происшедшее может быть признаком существования некого вечного объекта, который постепенно входит в мир, и что если кто-то попытался бы сравнить его различные проявления, то увидел бы, что, по сути, они тождественны. Лестница в небо — эпицентр визуальной конструкции «Вопроса жизни и смерти», гигантский эскалатор, соединяющий земной мир с небесными сферами, — выступает как один из потенциальных архетипов, тех самых повторяющихся мгновений, на материале которых писатель опровергает время. Дуалистическая философия Бергсона, напоминает философ Бертран Расселл, рассматривает время как характеристику жизни и разума — с одной стороны, а пространство как характеристику материи — с другой, и, представляя Вселенную как столкновение двух движений, ассоциируется с фуникулером, в котором жизнь — это поезд, идущий вверх, а материя — поезд, идущий вниз. Лестница Пауэлла и Прессбургера — это и вещество времени, которое уносит Питера Картера, и сам Питер Картер: «Огонь, который меня пепелит, — это я сам», — подытоживает Борхес, замечая, что отрицание временной протяженности таит в себе успокоение, а не отчаяние. «Вопрос жизни и смерти» венчается жизнеутверждающей победой любви над смертью и цитатой из Вальтера Скотта о всевластии любви, но утешение фильма также и в другом, и по-настоящему завершать его могла бы следующая, невидимая глазу цитата из все того же «Маленького Гиддинга»:

Love is the unfamiliar NameBehind the hands that wove

The intolerable shirt of flame

Which human power cannot remove.We only live, only suspire

Consumed by either fire or fire.

~