РАСколдованная мама. Как складывается жизнь ребенка после того, как диагноз РАС снят

Если я спрашивала: «О чем ты думаешь?» – он делился своими фантазиями.

Сначала это выглядело как отрывки из мультфильмов, просмотренных журналов, прочитанных книг. Разрозненные «кусочки» постепенно складывались в сцены из знакомых произведений, одним из героев которых был сын. Содержание переживаний (он это тоже рассказывал, если я просила) касалось проблем, которые мучили его в жизни.

Чаще он воображал себя героем какой-нибудь истории, где совершал подвиги, спасал из беды людей, наказывал обидчиков.

Когда было скучно или нечем заняться, глаза Сережи затуманивались, он погружался в свои мысли.

Это не эквивалент эпипароксизмов. С сыном можно было общаться, он откликался на вопросы, просьбы. Однако навязчивые мысли и фантазии снижали его способность сосредоточиваться на какой-либо задаче[16].

Позже (по-моему, это было в третьем классе) он даже стал облекать эти истории в форму маленьких неказистых рассказов, которые записывал в карманную записную книжку, подаренную ему девочками из класса на 23 февраля.

Эти «рассказы» не имели ни начала, ни конца. Они напоминали монолог, непрекращающуюся историю без четкой сюжетной линии, в которой одна воображаемая сцена сменяла другую.

Понимая, что это симптомы психической патологии, несколько раз я задавала себе вопрос: «Может быть, обратиться к психиатру?» Однако предыдущий опыт общения со специалистами, работающими в местной структуре здравоохранения, был неприятным и травмирующим.

Частного психиатрического приема на тот момент в городе не существовало.

Симптомы были «мягкими», контролируемыми и безобидными, поэтому не вызывали особой тревоги. От клинических симптомов в классическом варианте они отличались тем, что сын осознавал свою особенность и мог ею частично управлять.

В момент сосредоточенности на какой-либо задаче (например, во время контрольной или диктанта) навязчивости проходили. Чем старше становился Сережа, тем больше симптомы сглаживались, превращались в особенности личности, а не проявления болезни.

Но однажды я испугалась. Придя из школы, Сережа стал говорить примерно следующее: «Я хочу его зарезать.

Я возьму нож и зарежу его». – «Кого – его?!» – испугалась я. – «Компотникова. Я зарежу Компотникова».

Такое случилось в первый раз. До этого агрессии ни в каком виде сын не проявлял.

Первой моей реакцией было отторжение сказанного, попытка рационализировать. Я стала объяснять Сереже, что «жизнь – это самое ценное, что дается человеку, никто не имеет права ее отнимать». Потом я стала расспрашивать: «Что случилось? Почему у тебя такие мысли?»

Не помню подробностей описанной им ситуации. Их было много в школьном детстве сына, и моя память услужливо стерла большинство обид и унижений, нанесенных ему.

Портфель, которым играли в футбол. Выброшенная в мусорку кепка. Прилепленные к спине бумажки с обидными словами. Тычки, пинки, обидные клички.

Сережа не всегда мог все правильно рассказать и описать.

Иногда он просто молчал и не говорил о своих переживаниях.

Я понимала, что ярость и чувство мести возникли у сына неспроста. Помню, как сильно встревожилась. Это был первый раз, когда я всерьез задумалась о том, чтобы покинуть этот класс.

Но куда его перевести? Все начальные классы располагались на одном этаже школы. Дети знали друг друга и видели отношение к ребенку из другого класса.

Я спрашивала: «Заступаются ли за тебя другие ученики, если вы играете на перемене?» По рассказам Сережи выходило, что нет, на защиту никто не встает (если рядом нет друга Андрея).

В первом классе его обижали нечасто. В основном когда Андрей пропускал занятия из-за болезни. Когда они были вдвоем, их не трогали. Конечно, я приходила в школу и разговаривала с учительницей.

Сначала Палкина обещала помочь. Потом стала жаловаться, что «дети сейчас какие-то другие», «учитель для них не авторитет». Я понимала, что она стремится уйти в сторону, не хочет участвовать в защите Сережи.

Первое время я пыталась вызвать у нее сочувствие, стремление защитить моего ребенка. Тем более, она сама предложила конкретные шаги, с помощью которых можно было повлиять на зарплату учителя.

На родительском собрании Палкина рассказала, что в школе ввели систему поощрения учителей за проведение общественных мероприятий и присвоение баллов за участие учеников в выставках, конкурсах, олимпиадах.

Я старалась использовать любую легальную возможность увеличения ее доходов. Мы не пропускали ни одной выставки, конкурса или презентации, которые могли бы повлиять на оценочную систему оплаты педагога, а значит, и на вознаграждение за ее труд.

Я говорила мужу о том, что Сережу обижают. Однако он реагировал странно. С одной стороны, переживал за сына.

С другой – высказывал мнение, что «Сережа должен сам научиться справляться».

Не скрою, у меня были опасения, что муж, если вмешается, очень жестко поговорит с Палкиной, а та будет вымещать обиду на ребенке.

В мае, конце учебного года, на продленке произошел случай, послуживший примером того, чем может закончиться непрекращающаяся травля.