Рассказы о жизни. Книга первая

В этой корреспонденции из Луганска, опубликованной в «Пролетарии», в общем довольно точно показан урон, понесенный нами в июльской забастовке, но сделан преждевременный и необъективный вывод об ослаблении партийного руководства массами. Последующие события опровергли эти утверждения. Видимо, автор был наездом в Луганске и недостаточно хорошо знал местных большевиков, которые умели стойко переносить временные поражения и выходили из них еще более окрепшими. С подобными фактами мы встречались неоднократно, и о некоторых из них я еще скажу в свое время.

Мой арест продолжался. Находились в тюрьме и некоторые другие активные участники революционной работы: Т. Л. Бондарев, В. Т. Абросимов-Архипкин, Савелий Батинов, Вольф. Я возглавлял тогда Луганский большевистский комитет; оставшиеся на свободе товарищи стали искать возможность связаться со мной. Однако я находился у полиции на особом счету и ко мне в одиночную камеру никого не пускали. И тут нас снова выручила наша добрая Анна Лукинична Гущина.

Она выдала себя за мою мать, пошла на дачу к жандармскому ротмистру Ермолаеву, добилась у него приема, разыграла сцену покаяния, рассказала какую-то историю, случившуюся с ней в молодости. Видимо, она была прирожденной актрисой. Ей удалось растрогать черствое сердце жандармского ротмистра. Вскоре она стала ежедневно приносить мне передачи и даже беседовать со мной.

Мы жадно ждали весточек с воли и радовались тому, что боевой дух наших товарищей не сломлен. Они, как и прежде, делали все возможное для революционного воспитания масс и подготовки вооруженного восстания. В меру сил и способностей мы старались помочь им своими советами, которые иногда удавалось передать через навещавших нас товарищей.

Каждый из нас, находившихся в заключении, старался не закиснуть в застенке и извлечь из вынужденной отсидки максимальную пользу. Я за это время перечитал много книг и заучил ряд стихотворений Пушкина, Лермонтова, Шевченко, Кольцова, Никитина. В одиночных камерах нас держали по 4—5 человек. Мы часто обсуждали политические вопросы, старались обогатить друг друга знаниями, революционным опытом, и все это в какой-то мере способствовало нашей идейной закалке, воспитанию и самовоспитанию воли, дисциплины, чувства товарищества.

Вспоминается один забавный и в то же время поучительный случай. Среди нашей четверки политических заключенных был один молодой луганский рабочий, член партийной организации гартмановского завода Борис Ременников. Он был в общем-то симпатичным человеком, но недостаточно внимательным к другим. Это мне бросилось в глаза сразу же, во время первого нашего тюремного обеда.

Нам принесли бачок жидкого, постного супа и по куску черного хлеба. Во время еды Борис умудрялся так орудовать своей ложкой, что всем остальным досталось супу, пожалуй, вдвое меньше, чем ему одному. Я тогда же «по секрету» сказал ему, что мы все живем впроголодь и надо думать не только о себе. Однако Борис и дальше действовал таким же образом. И тогда, выведенный из себя его бесцеремонностью, однажды во время еды я так огрел его деревянной ложкой по лбу, что она разлетелась вдребезги. Это было Борису Ременникову хорошим уроком: он после этого взял себя в руки и стал строго соизмерять свой аппетит с имеющимися возможностями. И хотя я лишился ложки, но зато был рад, что Борис сумел преодолеть свой эгоизм и стал более внимательным к нам, своим товарищам. Впоследствии он сам благодарил меня за эту несколько необычную науку.

Вскоре после царского манифеста 17 октября 1905 года, о чем я расскажу несколько позднее, все наши товарищи — политические заключенные — были выпущены на свободу. Однако меня и некоторых других руководителей июльской забастовки оставили в тюрьме, предъявив нам уголовное обвинение в вооруженном сопротивлении полиции, в результате чего был ранен один полицейский. Это была грязная клевета и подлый предлог для того, чтобы возможно дольше держать нас в каменном мешке.

Хорошо помню охватившее меня в то время чувство гнева и бессильной ненависти к палачам. Они решили, думалось мне, держать нас в заключении «до суда», а по существу — до бесконечности. Но мы верили в силу революции и в неизбежность нашей победы. Мы твердо знали, что наши товарищи большевики не оставят нас в беде. Так оно и вышло: когда новая революционная волна взметнулась над Россией и дело дошло до вооруженной схватки с царизмом в Москве и многих других городах, мы были также освобождены.