Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Что нельзя взять мечом, можно взять огнём.

Девлет-Гирей по привычке пригладил усы и бородку:

— Ты предлагаешь сжечь гнездо урусутских правителей?

— Да, повелитель, никто не скажет, что ты не взял Москвы.

Хан окинул взглядом город. Редкие столбы дыма вздымались над строениями урусутской столицы.

«А ведь прав мурза. Все скажут, что Девлет-Гирей напал на Русь, сжёг Москву, прогнал из неё царя Ивана и с множеством пленников и добычей победителем вернулся в Бахчисарай. Если случится, то я получу от падишаха долгожданную помощь и на следующий год вернусь сесть в столице урусутов повелителем огромной державы! Что ж, правители Золотой Орды: Бату, Тохтамыш, Едигей — сжигали Москву, почему не поступить так же?» — Девлет-Гирей перевёл взор на Дивей-мурзу:

— Сожгите город...

* * *

Тысячи татарских стрел вспорхнули ввысь огненными птицами и опустились на улицах, во дворах, на крышах домов, клетей, амбаров. Многоголосый набат взвился над городом, призывая жителей на борьбу с огнём, но неудержимая сила природы оказалась сильнее. Ветер превратился в неистовую бурю и теперь мехами раздувал огонь. Пожары полыхали во всех концах города, соединялись, превращались в дышащие жаром моря, огненный смерч пожирал одну слободку за другой, бился о каменные стены и башни, горячо обнимал храмы, колокольни и звонницы. Один за другим начали падать и разбиваться раскалённые колокола. Их терзающий душу стон и плач разносился по городу, вселял в сердца людей ужас. Уж не наступил ли Судный день? Не это ли геенна огненная? Люди искали спасения у рек, в подвалах, за каменными стенами. Многие кинулись в Китай-город и к Кремлю в надежде найти защиту от татар и огня, но все ворота Кремля оказались закрытыми. Крепость и без того была переполнена. Те, кому не повезло, погибали, зажатые между разбушевавшейся стихией и стенами. Живые потоки, убегая от беды, текли по улицам на полуночь, куда ещё не добрался огонь и где татарских отрядов было меньше. В давке у ворот и на улицах вырывали себе возможность жить. Страх превратил людей в обезумевшее скотье стадо; забыв о сострадании, милосердии и божьих заповедях, топтали соотечественников: беспомощных стариков, детей, женщин, калек. И всё для того, чтобы уйти подальше от смердящего ада. Но не всё. В этом буйстве ветра, дыма и жара, прикрывая собой город, ещё сражались русские воины, способные на самопожертвование. Бились и опалённые жаром опричники Темкина и Хворостинина, отбивали наскоки крымчаков, кои не прекращали попыток выхватить из гигантского костра что-либо ценное.

Дороня встретил татарского всадника рогатиной, следующего свалил с коня выстрелом из подаренной Фабианом малой ручницы. Заткнув её за кушак, выхватил саблю, метнул взгляд к проулку. В просвете между горящими домами конный крымчак в чернёном шлеме с тремя перьями размахивал саблей.

Раскрытый в крике рот, рыжая бородка, вытянутый подбородок. Саттар-бек?! Обок с ним русский с лисьим лицом. Куницын — сволочь продажная! Иуда! Чёрный густой дым занавесил обзор. Когда он развеялся, всадники исчезли. Наваждение или явь? Желая проверить, Дороня кинулся между домами. Дверь одного из них распахнулась, с крыльца скатились два воина. В одном из них Дороня узнал вислоносого сотника, другим оказался черноусый кабардинец. Одежда на них горела, но, увлечённые борьбой, они, казалось, не чувствовали боли. Кабардинец одолевал. Придавив сотника к земле, он пытался заколоть его ножом, но тот раз за разом перехватывал руку противника. Дороня бросился на помощь, но выручить сотника не успел. Терем дома покосился и рухнул, погребая соперников под горящими обломками. Одно из брёвен ударило казака по ноге, обожгло бедро, повалило наземь. Дороня встал, попытался идти, боль в колене остановила. Предупреждающий крик Ермака заставил обернуться: рослый крымчак в мисюрке набегал, размахивая турецким ятаганом в правой руке, левая держала узелок с добычей. На мгновение Дороне показалось, что это Караман, так похож крымчак на его знакомца, но он ошибся. Дороня присел, турецкий ятаган пропел смертоносную песню над головой. В тот же миг казачья сабля распорола стёганый кафтан, рубаху и плоть крымчака. Внутренности противника полезли наружу. Воин выпустил из рук ятаган, узелок, схватился за живот, со стоном повалился на землю. Узелок при падении развязался. Взору казака открылись: резанный из кости малый ларец, серебряный ковш, подсвечник и небольшая икона в золотом окладе. Лик Вседержителя строго взирал на казака. Неуместным и кощунственным казалось его присутствие среди дыма, огня, обгорелых и окровавленных тел. Не отрывая от него глаз, Дороня мысленно спросил:

«Господи, за что?! За какие прегрешения нам сие наказание?!» Бережно взял образ, спрятал за пазуху: от басурманского сапога, от нечистых, жадных до чужого добра рук, от осквернения, от огня и нестерпимого жара.

Из клубов дыма выбежал Хворостинин, в крови, саже, с обнажённой саблей. С криком: «Отходим к реке! Торопись!» — нырнул в удушливый чёрный туман.

— Дороня! Пошевеливайся!