Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

«Стоит ли рисковать тем, что уже обретено? Если даже не сяду на московский трон, то смогу заставить царя Ивана отдать Казань и Астрахань. Имея под своей рукой эти ханства, ногайцев и турок с пушками, я в следующем году легко покорю ослабевшее Московское царство, а то, что от него останется, проглотят шведы и Речь Посполитая. И всё же стоит подумать ещё».

— Будем ждать. Отправь к московскому царю посланца. Вели вручить Ивану нож, пусть трусливый шакал перережет себе горло.

Девлет-Гирей ждал два дня, после чего повёл войско на юг. Перед ним, до самой Оки, лежали почти не защищённые русские земли, а значит, Крымское ханство напитается рабами и богатством. Перед тем как уйти, Девлет-Гирей, что отныне обрёл второе имя Тахт Аглан — взявший трон, повелел Дивей-мурзе:

— Позови бакши. Будем писать письмо царю Ивану.

Когда в походный ханский шатёр явился долговязый, худой старик, Девлет-Гирей приказал:

— Пиши.

Писарь поклонился, достал дощечку для письма, бумагу, принадлежности, обратился во внимание.

— Жгу и пустошу всё из-за Казани и Астрахани, а всего света богатство применяю к праху, надеясь на величие Всевышнего. Я пришёл на тебя, город твой сжёг, хотел венца твоего и головы; но ты не пришёл и против нас не стал, а ещё хвалишься, что-де московский государь! Были бы в тебе стыд и дородство, так ты б пришёл против нас и стоял. Захочешь с нами душевною мыслию в дружбе быть, так отдай наши юрты — Астрахань и Казань; а захочешь казною и деньгами всесветное богатство нам давать — не надобно; желание наше — Казань и Астрахань, а государства твоего дороги я видел и опознал...

* * *

Крымчаки ушли, оставили после себя слёзы и разорение. Страшным был сон, ещё ужаснее пробуждение. Пришла беда, тошно, да миновать не можно. Выгорела Москва. Будто и не существовало града стольного. Сиротливо стоят закопчённые стены Кремля и Китай-города, башни, редкие каменные строения и храмы. Окаменевшими от горя богатырями-великанами взирают они печальным взором на усеянные мёртвыми телами сожжённые улицы, на великое множество утопленников в Неглинке, Яузе и Москве. Густой смрад исходит от незахороненных трупов людей и животных. Сколько их было задавлено, сгорело в своих жилищах и на улицах, задохнулось в подвалах, утонуло, погибло от татарских сабель, копий и стрел? Сосчитать ли? Сколько детей своих потеряла матушка-Русь? Сколько славных воинов и воевод? Умер от жара боярин Вороной-Волынский, в каменном подполе своих хором угорел с семьёй израненный князь Иван Бельский, зарезан в давке на Живом мосту воевода Никита Шуйский... Достанет ли у Руси сил защитить себя?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Лета 7080-го виде царь крымский гнев Божий над Русскою землёю попущением Божиим за грехи наша. И приде царь с великими похвалами и многими силами на Русскую землю...

Пискарёвский летописец

Седмицу провалялся Дороня в монастырской келье: ногу раздуло, жар в теле то и дело бросал в беспамятство, в страшные сны. Не раз приходил к нему в видениях печатник Андроник Невежа, падал на колени, плакал, молил спасти книги. Дороня бросался в огонь, задыхался от дыма, кричал, пугая монахов, выныривал из небытия и снова проваливался. В бреду тянул руки к образу, пытался вынуть его с полымя, но стоило коснуться оклада, как лик Божий превращался в ненавистное лицо Саттар-бека. Дороня хватался за саблю, а крымчак обретал вид Ульяны. Жена падала на грудь, прижималась, плакала. Дороня жалел, гладил по льняным волосам, они клочьями отставали от черепа, липли к ладоням. Ульяна поднимала голову, оказывалось, что она не плачет, а смеётся широко раскрытым, синегубым, беззубым ртом. Лицо пухло, расплывалось, искажало черты. Изуродованные облики менялись: родители, сестра, братья, Севрюк, запорожец Павло, иноземец Фабиан, Аникейка, Прохор, Евлампий. Они смеялись, тянули к нему руки. Он просыпался в страхе, поту и дрожи. Это повторялось не раз. Монахи успокаивали, давали попить, укладывали снова.

Через седмицу полегчало. Несмотря на уговоры чернецов, Дороня, хромая, опираясь на посох, направился в Заяузье. Вид Швивой горки, почерневшей от пожаров, сковал сердце казака недобрыми предчувствиями. Они не обманули. От хозяйства Прохора остались только кузнечный горн и печь.

Расспросы ни к чему не привели. Дороне удалось узнать лишь то, что большинство жителей Гончарной и Кузнечной слободок при приближении татар бежали за Яузу к Китай-городу. Те, что не ушли, оставались под защитой полка Воротынского, пока не подкрался огонь: воевода не увёл воинов подальше от огня. Часть слобожан решили сообща выбираться из Москвы. Из них на Швивую горку вернулся только Кондрат Хромоша. Соседи, коих после татарского набега можно сосчитать на пальцах, советовали спросить о семействе Прохора у него. Советовали, но глаза отводили. Дороня чувствовал, чего-то слободские недоговаривают; сердце казака наполнялось недобрым предчувствием.