Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Голос Ермака заставил казака подняться, превозмогая боль. Дороня шагнул раз, другой, остановился. Страх сковал волю.

«С пораненной ногой не уйти! Буйнак бы вынес, только угнали коней за Неглинку, подальше от огня. Неужели быть сожжённым заживо?! Господи, спаси и помилуй!»

Взгляд упал на тело в лохмотьях. Человек обгорел, но ещё жил. Изо рта доносились хрюкающие звуки, светло-карие с молочно-белыми белками глаза осознанно взирали на него, молили о помощи, но было ясно — жить ему оставалось недолго. Дороня ничем не мог помочь несчастному, но умирающий человек помог казаку. Его вид отрезвил, заставил бороться за жизнь. Шаг, второй, третий, ещё. Нет, не уйти. Сил всё меньше, дышать тяжелее... Вновь голос Ермака:

— Дороня! Не мешкай!

Иссушенное горло хрипло выкинуло:

— Не могу. Нога.

Ермак огляделся, крикнул одному из уцелевших ватажников:

— Зубарь, помоги!

Казак кинулся к Дороне. Огромный красный язык вырвался из скособоченного амбара, набросился на людей, ухватил Зубаря, закружил в огненном танце. Дороне удалось избежать жгучих объятий. Упал на землю, прикрыл лицо. Запах подпалённых волос, шерсти и материи ударил в нос. Дороня перевернулся на спину, сбил пламя. Истошно верещал Зубарь. Выстрел из ручницы прекратил его мучения.

— Вставай! — Сильные руки Ермака заставили Дороню подняться. — Держись за меня. Не боись, отойти успеем, река недалече.

Отошли... Отошли и татары. Стена огня разделила противников. На берегу жалкие остатки опричного воинства простояли недолго, буйство стихии продолжалось. Десятник с перевязанной головой принёс Хворостинину весть:

— Князь! Воеводы Темкин и Телятевский переплыли Неглинку. Велено и вам к Моисеевскому монастырю пробираться.

— Раз так, и нам пора. — Хворостинин снял ерихонку, погладил, поцеловал, сказав: — Спасибо за службу верную! — швырнул в реку. Та же участь постигла и бахтерец.

— Жалко, знатный доспех, — промолвил Ермак.

— Знатный, — согласился Дороня, — только с доспехом реку не переплывёшь, на дно утащит.

— То только Творцу ведомо, с доспехом утонуть или без него.

Хворостинин оглядел уцелевших бойцов:

— Вы содеяли всё, на что способны! А теперь за мной, браты! — Князь вошёл в реку по грудь, оттолкнулся, широкими гребками поплыл к противоположному берегу. За ним устремились остальные.

Всё было кончено. Теперь татарам противостоял только полк Воротынского, воины воеводы отражали наскоки крымчаков и ногайцев у Таганского поля.

Дороню и ещё двух раненых переправляли на створке от ворот. Казак посмотрел на покинутый берег. Справа от того места, где держали оборону бойцы Хворостинина, доносились крики, это погибал в огненном кольце один из отрядов опричных воинов. Они попали в западню; пожар отрезал им путь к отступлению. Некоторые из них прорывались сквозь пламень, пылающими столбами валились в воду, тонули.

«А не кара ли это за их грехи, за тысячи погубленных христианских душ, за мою семью? Ведь всё вершится по воле Божьей и не по его ли желанию приходится мне биться против врагов, плечом к плечу с возможными убийцами родовичей? Не намеренно ли Господь послал испытание, дабы мог я обрести истину, ибо сказано в Евангелии от Матфея: «Если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ваш не простит вам согрешений ваших».

Наверное, ведь видимое вызывало у Дорони чувство жалости. То, что творилось, было ужасным. Не менее страшное зрелище представляла река. Сотни мёртвых тел плыли по Неглинке в сторону Москвы-реки: женщины, мужчины, старики, дети. Плыли воины, слобожане, купцы, бояре. Неширока река Неглинка, а жизней забрала множество. Смерть не пощадила никого. Она смотрела на Дороню с распухших обезображенных лиц с открытыми ртами и синими губами десятками выпученных, обезумевших глаз. Сотни тел лежали и на мелководье: брошенные и непогребённые. Дороня с содроганием вглядывался в эти лица. А вдруг среди них окажется лицо близкого ему человека?

— Пойдём, им уже не поможешь. — Ермак завёл руку Дорони себе за шею.

В Кремле громыхнуло. Взрыв сотряс город. Это рванули от жара пороховые погреба крепости. Пожар добрался до Кремля. Теперь и оттуда слышались предсмертные голоса колоколов.

* * *

Девлет-Гирей вздрогнул. С высоты Воробьёвых гор он взирал на невиданное им доселе великое безумство огня. Повелитель Крыма подозвал Дивей-мурзу, приказал:

— Узнай, что это?

Весть о взрыве пороховых погребов Кремля и обрушении части стены заставила хана задуматься.

«Не дождаться ли, пока огонь утихнет, и двинуть войско на штурм? Возможно, через проломы удастся войти в Кремль и осуществить давнюю мечту».

Дивей-мурза в очередной раз отвлёк от важных мыслей:

— Повелитель, пришли вести, царь Иван собрал войско и движется к Москве.

— Так ли это?

— Сведения не проверены, являются ли они правдой, известно только Всемилостивому и Милосердному. Позволю спросить, что прикажет повелитель?

Сообщение Дивей-мурзы вновь вызвало сомнения в голове хана: