Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Это надо же, отец с Ульяной из Заразска ушли, хотели подальше от татар быть, надеялись, убережёт Москва. Не уберегла... Озлился на татар, снова к Воротынскому подался. Крымчаки тем временем назад поворотили, вот и пристроился полон отбивать. За Тулу проводили супостатов, немало людей русских ослобонили, вот только своих не отыскал... Остался в полку Воротынского. Михайло Иванович сам разрешение дал. Сказал: «От такого воина, да ещё и мастера оружие с доспехом починять, грех отказываться». С той поры в стрельцах числюсь. Что мне теперь без семьи? Одного Бог дитя дал, Аникейку, и того забрали...

— Погоди, может, объявится на Москве приятель мой, татарин Караман, он человек торговый, в Сарайчике живёт, в Крыму часто бывает. Хромоша говорил, наших угнали ногайцы, попросим поискать. Авось найдутся.

— О том непрестанно Бога молю. На него надежда...

* * *

С тепелью русское войско вновь вышло к Оке, в этот раз не разделённое на опричное и земское, так как царь, недовольный опричниной, стал её исподволь изводить. Были в том войске и Прохор с Дороней; кузнец — в полку Воротынского, казак — при воеводе Хворостинине.

Князь Дмитрий Иванович помаялся, опасался царского гнева, но не ему пришлось отвечать за поражение и сожжение Москвы, в коих государь усмотрел измену. Кара постигла кабардинского царевича Михаила Темрюковича Черкасского, князя Темкина-Ростовского и воеводу Сторожевого полка боярина Яковлева. Хворостинина эта участь минула, более того, он стал поручителем князя Мстиславского, тем самым спас тому жизнь. Государь, как и прежде, доверял ему. Зимой князь ходил с царём к Новгороду и свейским немцам, а на береговую службу к Оке отправился вторым воеводой Передового полка. Доверие самодержца следовало оправдать.

* * *

Мчится, летит на красном горячем коне светлокудрый молодец Лето. Уж июль-страдник побежал с серпом по хлебам. Только на порубежье не до жатвы. Иную, кровавую жатву уготовила война и сестрица её, злодейка-смертушка. Незваными гостями шли они на Русскую землю от берегов тёплого Чёрного моря. Крымский хан решил довершить начатое в прошлом году. Дороне стало известно об этом ещё весной. Дом казак строить не стал, ни к чему без семьи: в ту пору жил в хоромах Хворостинина, в Занеглименье. Туда-то и явился к Дороне нежданный гость. Воротник, дед Никодим, сообщил ему эту новость:

— Иди, бусурманин тебя у ворот ждёт. Не то ногаец, не то татарин. Видать, из тех, что коней на торговище пригнали. — Себе под нос проворчал: — Торгуют — улыбаются, а после ворогом с саблей бросаются. — Кинул на казака хмурый взгляд, добавил: — С каких пор стал ты водить дружбу с погубителями людей русских?

Старику было от чего упрекать Дороню. Никодим во время прошлогоднего нашествия крымчаков и ногайцев потерял всех родовичей, сам же только милостью Божьей спасся при пожаре. С той поры ходил неразговорчивый, угрюмый, с потухшим взглядом.

Дороня извинительно изрёк:

— Татарин меня из плена вызволил. Не все, дед Никодим, жаждут крови, и не все из корысти и по своей воле на войну ходят. Сам ведаешь, супротив господаря не пойдёшь.

— И то верно, сынок, — согласился старик. Тёплым вышло слово — сынок. Елеем помазал Никодим израненную и осиротевшую душу казака, такую же, как и у него. Дороня это почувствовал, приобнял иссушенные временем плечи старика:

— Пойдём, отец, показывай гостя.

Караман ожидал у ворот. Увидел Дороню, заулыбался, обнял казака, как родного. Прохожие косились: «Ишь, с объятиями лезут, нехристи! Сколько народу загубили, ироды!» Кровоточила прошлогодняя рана и ещё долго будет терзать людские души и наполнять их неприязнью. Да и то не у многих: уж больно терпеливо и отходчиво нутро русского человека. А если кто и хотел изобидеть недругов, то не смел. На то царёв указ писан — торговых людей и иноземцев не трогать, дабы не навлечь на ослабшее государство преждевременную войну. Да и выгода с торга была немалая — каждую десятую лошадь ногайцы отдавали русскому царю. И ведь верно, торг торгом, а война войной. Те же ногайцы привели коней, в коих после нашествия нужда у Руси великая. Сколько животин в прошлом году пало, сгорело и было угнано — немыслимо! А ведь надо пахать, возить тяжести, воевать. Дороне повезло, его буланый Буйнак чудом уцелел.

Когда покончили с приветствиями, Дороня поинтересовался, удалось ли Караману взять в жёны ногайскую девушку. Крымчак ответил:

— Я, после набег на Заразск, Сарайчик ехал. Потом Ашим уговорил ждать, единственный дочь Акгюль за другой джигит не отдавать. Тот джигит Фархад звать, мне грозил, я не боялся. Сам в Крым ехал, караван из Каффы в Китай провожал, на пути один купец спасал, он мне большой деньга дал, я вернулся, Саттар-бек долг отдавал, Акгюль жена взял.

— Выходит, всё у тебя сладилось, — с лёгкой завистью произнёс Дороня.

Грустинка в словах Дорони не проскользнула мимо Карамана:

— Э-э! У тебя плох, да? Мине говори, моя слушать будет.

Пришлось казаку поведать о своих бедах.

Караман покачал головой: