Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

Саттар-бек беспокоился не зря. Большой отряд, о котором ему доложили, был полком Правой руки. Воеводы Фёдор Шереметев и Никита Одоевский преградили путь крымчакам, надеясь с помощью Передового полка оттеснить татар к реке, но Дивей-мурза успел преодолеть Оку со своими воинами и наладить переправу основных сил во главе с ханом у селения Дракино. Девлет-Гирей схитрил, оставил у реки перед Серпуховом большую часть пушек и около трёх тысяч воинов для перестрелки, а сам бросился к месту прорыва Дивей-мурзы. Войско быстро перетекало с одного берега на другой, теснило полк Правой руки и Передовой, увеличивая разрыв между ними. Воеводы Хованский и Хворостинин, отрезанные от основного войска, отходили. Полк Правой руки сопротивлялся. Первый воевода Шереметев бежал, бросив оружие. Полк возглавил молодой князь Никита Одоевский. Без шлема, с перевязанной головой, он метался вдоль пеших рядов на соловом жеребце, подбадривал воинов примером и словом.

— Стоять! Стоять, браты! Побежим — все поляжем под татарскими саблями! Из пищалей, луков и самострелов! Разом! Давай! — Одоевский махнул саблей, метнул горящий боевым задором взор на противника, крикнул: — Что, собаки, больно по зубам?! А ну, молодцы, встречай их копьями да рогатинами! Бей!.. Ага! Хвосты показали! То-то. К нам нахрапом не лезь, а не то собьём спесь!

Чернобородый плосколицый казак с завесной ручницей осадил коня за спиной Одоевского. Князь оглянулся, с надеждой спросил:

— Неужто подмогу прислали?

— Нет, воевода, — огорчил князя казак, — сотню свою веду к Хованскому. Помощи не жди. С утра турки из пищалей пальбу завели против Серпухова, того гляди, почнут крымчаки переправляться. Боле скажу: в темень две тьмы ногайцев сбили с берега стрельцов, казаков и детей боярских из Сторожевого полка Шуйского. Того гляди, с тыла навалятся. Велено тебе отходить к Большому полку. То слово Воротынского.

— Отходить?! Как?! Татары полк надвое разрезали. У меня по большей части ратники пешие остались. Стоит спину показать, басурмане на неё рысью кинутся.

— Я подсоблю. Стукну татар с правой руки, мне всё одно к Хованскому пробиваться.

— Верно молвишь. Пока ты их отвлекаешь, я им гостинец приготовлю. У меня телега с «чесноком», набросаю на пути татар ёжиков, оставлю конный заслон, а сам с пешцами к Воротынскому подамся.

— Бог в помощь, воевода.

— И тебе, казак.

* * *

Сотню Ермака Бог не оставил. Казакам удалось прорваться. Передовой полк засел в сосновом лесу. Атамана проводили на поляну. Первый воевода, курносый крепыш лет тридцати, сидел на пне по пояс голый. Сутулый старичок и стрелец хлопотали около Хованского.

— Сейчас перевяжем. Эка тебя угораздило, князь, ить у самого локотка рубанул басурманин. Терпи, родимый, зелье я приложил, укутаем, пития лечебного примешь, а коль Бог даст, на Ивана Постного снова сабелькой махать сможешь, — приговаривал знахарь.

— Ничего, я им попомню!

— Ты, воевода, утихомирься, руку не сгибай, разверзнется рана и до Рождества не заживёт, — проговорил старик.

Взгляд Хованского упал на Ермака:

— С чем пожаловал?

— Я от большого воеводы, князя Воротынского, с вестями.

— Молви, что велено.

Разговор прервал топот копыт. На поляну выехали второй воевода и Дороня. Хворостинин слез с коня, отдал повод казаку, подошёл к Хованскому:

— Как ты, Андрей Петрович? Прослышал, ранен.

— Пустяковина. Давай вестника послушаем. От Воротынского прибыл. — Хованский кивнул на Ермака.

Хворостинин обернулся:

— Это же Ермак, знакомец с прошлого года, вместе Москву обороняли.

Ермак услышал своё имя, прекратил тихую перемолвку с Дороней, обернулся к воеводам.

— Здрав будь, Дмитрий Иванович. С трудом прорвался к вам сквозь татар. Из сотни только восемь десятков казачков к вам довёл. Полой водой прут ироды, не удержишь, не иначе снова к Москве собрались. Ногайцы у Сенькина перевоза переползли. Воротынский верховые отряды отправил басурман беспокоить и не давать им сёла разорять. Они будут крымцев со всех сторон покусывать да пощипывать, а вам доверено ухватить татар за хвост и держать до подхода остальных полков. Ещё велено передать, в битву с крымчаками не вступать, покуда через Оку не переправятся.

— О том и прежде с большим воеводой думали, да и мы с Дмитрием Ивановичем к тому склонялись.

— Ужо мы их ухватим, нехристей! Слава Богу, потери в нашем полку небольшие. Не дадим, как в прошлое нашествие, бесчинства творить! — Хворостинин ухватился за рукоять сабли.

— Не мы. Ты, Дмитрий Иванович. Мне с этим, — Хованский кивнул на перевязанную руку, — такое дело не осилить. Бери конников, сколько есть, и следом. Я с князем Михаилом Лыковым, со смоленскими, рязанскими и епифанскими стрельцами следом за тобой пойду.

— Казаков Ермака отдашь?

— Бери.

Хворостинин повернулся к Ермаку.

— Готов, атаман, куснуть ворога за бедро?

— Мы, казаки, завсегда неприятелю досаду учинить готовы.

Хворостинин, Ермак и Дороня отъехали от поляны, князь повинился:

— Прости, атаман, не признал в спешке. Не ожидал увидеть тебя. Ты ведь как ускакал от Москвы за Девлет-Гиреем полон отбивать, так и пропал.