Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

— Нелегко будет. Давеча, по указу нашего головы Осипа Исупова, шатёр большого воеводы охранял, слышал, как пленного Дивей-мурзу пытали. Не хотел, собака, признавать, что первый у царя крымского советник, и приспешники молчали. К вечеру царевича Ширинбака взяли да слугу Дивеева, они на мурзу указали.

— Резва ложь, да от правды не уйдёшь.

— Верно. Как распознали мурзу, немости его как не бывало. Заговорил, да ещё как. Молвил: «Вы, мужичье жалкое, как посмели с господином вашим, ханом крымским, тягаться?!» Михайло Иванович ответствовал, мол, сам в плену, а ещё угрожаешь.

— Нечего с ним речи вести, лишить головы, и делу конец.

— Голову отсечь — ума большого не надо, а обменять мурзу на русского человека и вынуть из него нужные сведения, то польза... Слушай, что крымчак изрёк. Если бы, говорит, хан крымский в полон попал, я бы его освободил, а вас пленными угнал в Крым.

— Хвалилась овца, что медведя съест. И как бы он такое содеял?

— То-то и оно, что содеял бы. «Я бы вас в гуляй-городе голодом морил дней пять, потом голыми руками взял» — вот его слова. Знает, поганец такой, что без воды сидим и лошадей, годных к рати, поедаем.

— Мы, Бог даст, вытерпим, а раненым воинам каково? Их в стане немало... Прав Ермак оказался, против силы превосходящей пока устояли, а против голода устоим ли. Если мысли Дивеевы до царя крымского дойдут, беды не миновать. Страшная сила — голод.

* * *

«Голод, вот что ослабит сопротивление кяфиров, а возможно, заставит их сдаться на милость победителя». Девлет-Гирей представил, что стоит на вершине холма и наблюдает, как оборванные, измождённые, иссушенные жаждой и голодом урусуты выходят из гуляй-города. Цепочка побеждённых тянется к подножью, они складывают знамёна и оружие, тут же коленопреклонённые воеводы царя Ивана ожидают милости...

Мечтанья прервал один из приближённых мурз:

— Повелитель, воины перехватили гонца из Москвы. Прикажешь привести его в шатёр?

— Не надо. Скажи, что удалось от него узнать?

— Гонец послан к лашкаркаши Воротынскому из Москвы, от мурз Токмакова и Долгорукова, что поставлены царём Иваном оборонять столицу. Они, с царских слов, велят Воротынскому сидеть в гуляй-городе бесстрашно, так как ему в помощь послано войско во главе с сердаром Мстиславским.

— Сколько людей ведёт Мстиславский?

— Со слов пленника, четыре тумена.

— Можно ли верить урусуту?

— Пытали.

— Казните его. Иди, мне надо подумать.

Думать пришлось крепко. Сорокатысячное войско Мстиславского вынуждало торопиться. Требовалось покончить с Воротынским раньше, чем к нему подойдёт помощь. Мысль взять гуляй-город измором приходилось отвергнуть. Это была не единственная причина. Дивей-мурза находился в плену в стане урусутов, где ему каждый миг грозила смерть, его необходимо выручать, да и ногайские мурзы стали роптать. С начала похода они потеряли в схватках множество людей, а обещанной богатой добычи всё не было, такое положение с каждым днём уменьшало их боевой дух. Если побегут ногайцы, то за ними потянутся остальные, войско испарится, как лужа в жару. Но и идти на приступ значило терять воинов, коих и без того поубавилось: Дивей-мурза, Хаз-булат, Ширинбак и многие мурзы попали в плен, иные убиты, среди них Теребердей и Саттар-бек... Ничего, Великая степь ещё родит батыров, хану же нужна победа. Сейчас. Девлет-Гирей принял решение — нужен приступ, последний, сокрушительный для упрямых урусутов.

* * *

На рассвете войско хана подступило к гуляй-городу. Девлет-Гирей тоже покинул стан, поскольку решил лично руководить атакой на русские укрепления. Идти на приступ изготовились ближе к полудню. Хан, верхом на коне, осмотрел своё воинство. В этот раз гяуры должны дрогнуть. Крымский орёл нацелился на добычу. Крыльями стали против русских всадников татарские конные тумены; справа ногаи, слева крымчаки. В первых рядах щит — немногочисленные знатные воины в доспехах.