Рать порубежная. Казаки Ивана Грозного

К вражьему стану приступили перед рассветом. Крымчаки оборонялись недолго. Солнце только начало всходить, а русские полки уже ворвались в ставку Девлет-Гирея, но его не оказалось. Хан, опасаясь русского воинства, под покровом ночи пустился в бегство. Прикрывать отход основных сил остались три тысячи конных воинов. Теперь стало понятно, почему сопротивление было слабым. Памятуя об истреблении тремя днями ранее трёхтысячного заслона стрельцов у гуляй-города, ратники принялись уничтожать противников, тех, кто бежал, гнали дальше, догоняли и снова истребляли. Догнали и войско, что в беспорядочном бегстве, бросая обозы, оружие, имущество, трупы людей и загнанных коней, растянулось до самой Оки. На берегу реки русских ждал заслон в две тысячи воинов с пушками. Его Девлет-Гирей оставил во время наступления. Правитель Крыма надеялся, что они задержат преследователей. Не задержали. Не одну сотню детей ногайской степи, Крыма, Османского государства и других союзных хану земель поглотили воды реки, великое множество их осталось лежать на земле Московии. В русских пределах закончили свою жизнь сын, зять и внук хана, сотни мурз и многие тысячи воинов. Это он, Девлет-Гирей, потомок Чингисхана, съедаемый алчностью, жаждой неограниченной власти и желанием расширить владения, привёл их к гибели, ослабил силы своего народа и принёс горе и слёзы в родовые улусы. Станут ли когда-то его деяния уроком для будущих правителей держав, или жадность и властолюбие будут брать верх над разумом? Дороня в мудрых и добрых правителей не верил, заботило лишь то, что не удалось поквитаться с ненавистником Куницыным. Мёртвым Дороня его не видел и правды о нём не знал. Одни говорили, что изменник бежал с татарами, другие — что Ваську повесили на дереве, на берегу Оки, и руку к тому приложили родственники воеводы Телятевского, сим злодеем убиенного. Что ж, собаке собачья смерть. Ныне же в сердце казака царила радость. Как не веселиться, коли свершили дело великое, отвели беду от Руси. О радости той сочно и точно поведает спустя годы неизвестный московский летописец: «И бысть на Москве и по всем градам радость неизречённая, молебные пения и звоны. И с радостию друг со другом ликующие».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Зачем, царь, сильных в Израиле истребил, и воевод, дарованных тебе Богом для борьбы с врагами, различным князьям предал, и святую кровь их победоносную в церквях Божьих пролил, и кровью мученическою обагрил церковные пороги, и на доброхотов твоих, душу свою за тебя положивших, неслыханные от начала мира муки, и смерти, и притеснения измыслил, обвинив невинных православных в изменах, и в чародействе, и в ином непотребстве, и с усердием тщась свет во тьму обратить и сладкое назвать горьким?

Грамота Курбского царю государю из Литвы

Уж давно минул день, когда вестники-сеунчеи, Андрей Ногтев и Алексей Старый, привезли в Новгород оружие крымского хана и сообщили царю о победе у Молодей. Большая часть войска, простояв на окских рубежах до осени, разошлась по городам. Вернулись в Москву и воеводы-победители. Прежде царь наградил их золотыми, а ныне с почётом принял в своих хоромах. Иван Васильевич щедро одарил героев, больше прочих большого воеводу Воротынского, вернул титул слуги государева и град Перемышль, отнятый в прошлую опалу. За столом велел читать воеводам грамоту. В ней крымский хан сетовал на обиды и требовал отдать Казань и Астрахань, взамен вечной дружбы; сам же на то письмо ответствовал: «Ныне видим против себя одну саблю, Крым; а если отдадим хану завоёванное нами, то Казань будет вторая сабля, Астрахань третья, ногаи четвёртая»... Пировали два дня, по истечении коих Иван Васильевич отпустил воевод отдыхать от ратных подвигов. Отдых продлился недолго. К концу осени отправилось русское войско, во главе с самодержцем, воевать Ливонию. Дороня с Прохором по возвращении с рубежей остались в столице, поскольку получили ранения во время преследования Девлет-Гиреева воинства. Из Москвы и подались к Троице-Сергиеву монастырю.

И радостной, и тягостной получилась встреча.